"Вести с полей"

литературных, конечно.

1. Прислали поэтический сборник на венгерском языке. Название написать не могу, тут такого шрифта нет Но факт, что там есть мои переведенные стихи. Так что теперь иностранных языков, на которые переводили, и на которых издавали, три: на болгарский, на венгерский и на немецкий.

2. Прислали сборник фантастики МТА 2. Сборник победителей конкурса "Новое имя в фантастике"
Ну, ессно, это те, кто попал в лонг-лист. Поэтому пригласили на "Созвездие Аю-Даг" — похоже, надо ехать. Маловероятно, но вдруг и в шорт-лист прошла
У меня в сборник вошло два рассказа.
Остальное, на что мне сегодня усиленно намекали в издательстве, пока не расскажу Намеки к делу не пришьешь. Вот как буду сама все точно знать…

Да, и уточнение специально для Виктора Логинова: на обложке-таки "распятая тушка на фоне дождя", и МТА 2 — типа, кровью. Готичненько

3. Ну и всякие мелочи: номер альманаха "Муза" и два номера журнала "Российский колокол"…и одноименный альманах… и кто бы там что ни говорил, а я не стесняюсь своего в них участия. Мне за свои стихи и рассказы ни разу не стыдно. Я старалась, да.

Вот.
Читаю и радуюсь. Кроме того, что на венгерском — это я не умею читать. Кстати, авторских выдали два экземпляра, и что со вторым делать, непонятно: знакомых венгров нет

«Новое имя в фантастике»

Статус

Двухтомник ‘Новое имя в фантастике’ http://inwriter.ru/news/dvuhto… Сегодня сообщили, что из типографии его уже привезли… хотелось бы на конкурс Аю-Даг съездить, раз уж в лонг-листе, — но загадывать не берусь :)

А вот интересно, куда подевалась запись "Аватарка"?

Исчезла. Напрочь. А я точно помню: начало этой рассказки в блоге было! И куча комментов. И нет, как и не было. Даже с навязшей в зубах пометкой "это спам" не фигурирует. Просто растаяла в воздухе.
Интересно, много еще таких пропавших записей?
Точно: пора, пора скидывать дневник на диски с пометкой "хранить, пока не надоест"

В общем, попытка нумер два. Правда, и кусок уже малость подлиннее. Я хоть и болела, но уперто щелкала по клаве.
Блонда, ну и пусть! Зато упорная.
Это потому, что блонда — крашеная, а рыжая — натуральная…

Короче, вот что пока есть.

Аватарка

Аватарка у нее была странная.
Не фотография. Картинка в модном нынче стиле фотореализма. Хотя нет. Какой там реализм! Столько не выпить. Портретец существа с лиловой кожей, огромными желто-оранжевыми глазами без радужки, но зато с вертикальным зрачком и пучок красиво отблескивающих оттенками розового и сиреневого перышек на макушке. Это вместо прически, вероятно.
Хотя черты лица — да, женственные и даже красивые.
Лоб высокий, гладкий. Взгляд серьезный. Носик аккуратненький. И губы, как у Анджелины Джоли. Красавица! Если отвлечься от сумасшедшей палитры цветов и головного убора индейского вождя в припадке любви к гламуру.

Аркаша подумал и нажал кнопку "увеличить". Он не собирался знакомиться с этой слишком оригинальной особой из блока "хочу общаться". Просто ничего подобного этой аватаре ему до сего дня видеть не доводилось. Можно было бы подумать, что это обычные развлечения начинающего любителя фотошопа. Если бы полученный образ не выглядел столь органичным. Автор сумел создать впечатление живого существа. Гений современного искусства? Да, наверное, это картина. Откуда-нибудь из центра Помпиду. Странно, что Аркадий Колесов, любитель и ценитель, никогда прежде ее не видел. Такие шедевры не забываются.

Есть еще фотографии? Может, есть интересные? Нет, прочее — примерно как у него самого. Какие-то древесные кроны, ветки с резными листьями — похоже, незнакомка любила путешествовать по тропикам. Хотя кто их знает, сейчас каждый житель деревни Верхник Селюхи может надергать любых пальм из интернета, было бы желание. Хотя верить в обыкновенную девчонку почему-то не хотелось. Такая аватара — и Верхние Селюхи? Тьфу, дались ему эти Селюхи. Сам только что выдумал, и сам всерьез обдумывает. Бред, точно. Впрочем, в два часа ночи оно и неудивительно.
Аркаша захлопнул крышку ноутбука и отправился спать.

Никаких снов не приснилось. Что тоже не странно. Ему вообще сны снились исключительно после сильных потрясений — а разве что-то случилось? Нет.
Только наутро он еще до завтрака включил компьютер. Зачем? А кто его знает. Была суббота, когда делать практически нечего. Ну да, захватил с работы стопочку бумаг — и что? Небось, не на галерах. Можно и отдохнуть!
Что для программиста отдых за компом – занятие бессмысленное, об этом Аркаша даже не подумал.

В блоке "хочу общаться" ее уже не было. Ну надо же! А он ник не запомнил. Как вчера гордился собой — не хочу, мол, знакомиться, подумаешь, оригиналка со странной аватарой! Не интересует! И что сейчас? Хоть головой об стенку… как ее искать-то?
Аркадий замер над клавиатурой, поспешно соображая, что и где искать… нет, не в памяти компа, и уж, конечно, не в своей — но на сервере где-то что-то должно же сохраняться. В кэше где-нибудь… Взломать можно любой сайт, а мейл и подавно. И найти там можно очень много всего. Наверняка в том числе нужный списочек. По времени отсеять — останется заглянуть всего-то на десяток страниц, от силы.
Другое дело, что лазить в чужие сейфы и прочие, в том числе виртуальные, хранилища информации не положено — но, во-первых, не до ерунды, а во-вторых, вредить Аркаша никому и ничему не собирался. Хакер с горячим сердцем и чистыми руками. Только, к сожалению, еще и с горячей головой, что как-то не ложилось в кассу.

Почему ему так приспичило найти эту лиловокожую? Ведь она неизвестно кто! Может, двух слов связать не может! Дура! Наркоша какая-нибудь! А может, ребенок лет одиннадцати или старушонка, мающаяся от безделья? Нет, не может быть. Это молодая женщина. Умная, красивая, тонкая, понимающая. Одинокая. Почему Аркадий так считает, он и сам не знал. Но внутренний голос был в этих качествах совершенно уверен. И точка.
Колесов только-только собрался аккуратненько обойти защиту — всякую лабуду тира антивиров и файрволов — как внизу на линейке замигал глазок агента.

- И кто там? — процитировал Аркадий любимый мульт. Когда у него бывало дурное настроение, это случалось особенно часто. Не то чтобы от огорчения впадал в детство. Скорее, пытался себя развеселить. Обычно не помогало.

Конечно, сообщение было от Соворонка. Проще говоря, от Фимки. Друга детства, потом сокурсника, а теперь админа местной сетки. Кто б еще догадался сунуться с разговорами в выходной, да с утра пораньше! Подходящий у него ник, ничего не скажешь: вечно в доступе, жаворонок и сова в одном флаконе. Когда спит, интересно. Не робот же. Разве что на работе?

Пальцы привычно отстучали:
- Привет. Чокак?
Ответ не задержался:
- Вы нынче что-то как-то нелюбезны, мессир — вас ждут великие дела!
Забудьте срочно о ночных кошмарах, и поскорее выгляньте в окно!
- И зачем? Революция там, что ли?
- А что, хотелось бы?
- Хотите от этом поговорить?
- Нет. Это так, трындеж… За окном одна погода и та плохая. Тож трындеж. В сущности, в этом мире почти все – трындеж… Кроме тоскливой действительности…
- Рассказывай тогда.
- Хомяка купил. На рынке. Позавчера. В тот же день, когда я его из клетки взял, он меня за палец цапнул. Ну, воспалилось, я чем-то лекарственным замазал, думаю, пройдет. А он на второй день взял да издох. Ну, я малость погоревал. А потом – что с ним делать? Завернул в носовой платок, пошёл в парк – помнишь, у нас напротив дома через дорогу? Такой дикий, довольно заросший? — и похоронил под деревцем. А уже вечер и темновато. Мама с работы вернулась, где хомяк? Я ей: так и так, всё, нету зверухи. А она говорит: как это? Только купили, молодой – и вдруг такое. Может, ты больного купил. Даже наверняка.
- И что?
- Ну она же ветеринар у меня. Говорит: ах, ты от него мог заразиться, ты его в руки брал и вообще, если у него бешенство, то ты теперь тоже кандидат… того…
- Да ладно!
- Какой ладно! Говорит: приноси тело, я у себя в больничке вскрою и проверю. А я говорю: уже закопал. А мать: вынь мне его и положь, а то я переживать буду, а у меня ишемия. Иди откапывай, и точка.
- Вы даёте! Ночью, в парке?
- Ага, прикинь. На гопников или нариков нарвешься, костей не соберешь!
- Ыыыыы…
- Ты что, ржешь, что ли? Нет бы друга пожалеть, подбодрить…
- Извини. Я не смеюсь, я это… сопереживаю!
- Ладно, хотя врать нехорошо. Короче, пошел, взял совок и пошел. А в парке темнота – глаз коли. И все деревья одинаковые. Под каким хомяк, помню очень приблизительно. Рылся-рылся, все кругом изрыл, как кабаны прошлись, ветками исхлестался, собачек и колючек насобирал… а толку чуть. Вернулся ни с чем.
- Ох.
- Рано. Это не всё! Я пришел, а маман сидит, ждет, у самой глаза красные и вид несчастный. Дала фонарик и обратно отправила. Еще порывалась вместе пойти, насилу отбился. Я там еще часа два землекопом трудился, уже, понимаешь, восток заалел, когда нашел останки. Принес. Вся ночь коту под хвост – у меня половины здоровья как не бывало, мать все сердечные капли в доме выпила, а знаешь, что оказалось? Он, бедолага, печенькой подавился. Здоров как бык… бычок… маленький такой… История – жуть! Чего молчишь?
- Перевар ива ю.
- Сам ива. Плакучая. Ржешь, небось.
- Да. Нет. Со болезну ю.
- А. Верю, куда там. Ржешь, аж комп трясется, по клавишам мажешь. Ладно. Это не всё. Я тут с горя было с та-а-акой конфеткой познакомился, а она меня забанила, прикинь. Ужоснах.

Вот это было уже больше похоже на Фимку. Его норма — две новеньких в неделю. Когда и больше. Сетевой ходок озабоченный. Правда, обычно это он их банит…

- И что, действительно хороша?
- Да! Не поверишь, такую аватару захреначила, я б сам так патретец не отфотошопил.
- Да ладно?
- Точняк. Наверняка свою фотку взяла, фемины, оне такие. И сваяла этакое чудо! Один ирокез из карамельных пёрышек чего стОит. А уж глазищи! Прям тыц-тыц-ололо, я водитель НЛО.
Аркадий напрягся.
- Сиреневая такая? С жёлтыми глазами?
- Да! А ты откуда знаешь?
- Видел. Запоминающаяся особа.
- И адресок есть?
- Если бы. Вчера не законнектился, сегодня не нашел.
- Пичалька?
- А ты и рад.
- Ну что ты… Я, как отлуп получил, сам чуть с горя не почернел… понимаешь?
- Не очень. Ты же то и дело список друзей меняешь. Одной больше-одной меньше, разница в чем?
- Ну… это не одно и то же. То я баню, потому что они скучные. А то она! Потому что… Знаешь, что написала? "Извините, наше общение не информативно". Представляешь? Неинтересно со мной! А я ей, между прочим, Плещеева и Рэмбо цитировал, о теории Фридмана распинался. Одних анекдотов чуть не мешок гигов ей в личку натаскал! Сроду, понимаешь, так не напрягался. И поди ж ты: не информативно.
- Брось. Отмазка, непонятно разве. Лучше контакты дай, я все-таки хочу законнектиться.
- Я нехорош, а ты ессно лучше?
- Ладно, не жмись. Все равно же найду, но время потрачу, а его не избыток.
- Тоже верно. Ладно, держи.
На экране появилась ссылка.
- Пасибки, Фим!
- Сочтемся.
Соворонок отключился не прощаясь. Впрочем, как обычно.
На этот раз, скорее всего, обиделся.
Ничего, у Фимки ветер в голове, через полчаса максимум обо всём этом даже думать забудет. А что дальше трепаться не надо, это хорошо: у Аркадия просто руки чесались немедленно начать совсем-совсем другой разговор…

Он кликнул по ссылке. Зеленым разрешающим сигналом светофора горела кнопка "на сайте". Аркадий вошел в личные сообщения и неожиданно задумался.
Что сказать? "У тебя потрясающая аватара"? Так это она наверняка стопицот раз слышала. Вряд ли особенно информативно. Может, просто представиться? Тоже оригинально до нет спасения: здрасьте, я ваша тетя… которую зовут Аркаша… и тут на Колесова снизошло вдохновение. Он сделал глубокий вдох и уверенно отстучал:
- Привет. Ты с какой планеты?
Как ни странно, ответ последовал моментально:
- Это секретная информация.
И, через несколько показавшихся очень долгими мгновений, ещё:
- Что замолчал? Тебе же название все равно ни к чему. Но с очень красивой. А ты?
- Я тоже с красивой. Здешний, знаешь ли.
Чуть не добавил: "с третьей планеты от Солнца". Но сдержался. Больно уж банально получалось…
Вместо этого спросил:
- Как тебя величают?
- Обычно восторженно.
- Что?
- Величают. С поклонами. Ты же сам спросил.
- Я имя спросил.
- Правда? Извини, не поняла.
- Может, все-таки скажешь?
- Вряд ли.
- Почему?
Некоторое время экран был пуст. Если девицу сходу удалось озадачить, считай, полдела сделано. Только нельзя давать времени, чтобы придумать достойный ответ, тогда преимуществу конец. Надо продолжать давить, удерживая инициативу.
- Ладно, ник сойдёт. Только Лилианна Лилили – это длинно даже для инопланетянки. Лилька будет лучше. Что на Земле поделываешь?
Ответа не было. На этот раз экран оставался белым так долго, что Аркадий подумал: собеседница решила не продолжать дурацкого разговора. Однако не угадал. Сиреневая ответила. Правда, вопросом на вопрос:
- А с чего ты взял, что я на Земле?
Ну, это было проще простого.
- Местоположение смотрю: Химки. РФ, город в ближнем Подмосковье. Я, кстати, почти рядышком живу.
- Хи. С Химками — очень может быть! Ну, как ты думаешь, мне же в сеть где-то надо входить – или как? — ответила она. И только после этого уже действительно отключилась.
Однако запрос на дружбу приняла.

Следующий месяц Аркадий прожил в виртуальном чаду. Что происходит на работе, как поживают друзья, сколько раз звонила мама, даже что он сегодня ел на завтрак — Колесов не сумел бы сказать даже под дулом пистолета. Он весь день считал минуты, оставшиеся до момента, когда можно будет открыть личку и отстучать:
- Привет, солнышко, как дела?

Это вопрос был стандартным. Ответы не повторялись. Лилька из образа не выходила: то она якобы готовила какие-то материалы «на одну довольно оригинальную планету", то отдыхала, предаваясь безделью на базе отдыха "Черная дыра", то гонялась за астероидами: "Знаешь, а я сейчас совсем недалеко, в вашем поясе Койпера!". Определенно, девушка не страдала отсутствием фантазии.
Собственные рассказы казались Аркадию далеко не столь увлекательными. Что может быть любопытного в том, как они с Фимкой в детстве сбегали с уроков, а потом ловили окушков и красноперок в Котовском заливе? Или в том, как он на первом курсе подрабатывал то репортером в местной газетенке, то в массовке на Мосфильме? Ну, обычное же дело! Однако ей нравилось. Расспрашивала о подробностях, смотрела фотографии и – что самое замечательное – смеялась в нужных местах. В тех самых, которые казались забавными ему самому. Не из-за этого ли с ней было так невероятно легко? словно век знакомы! Может, это то самое родство душ, о котором ходит столько разговоров?
Не хотелось говорить высокопарного слова "любовь". Разве можно всерьез влюбиться вот так… в сетевой образ, в текст с экрана монитора? В девушку, даже настоящего лица которой сроду не видел?

В конце концов Аркадий попытался нарисовать Лильку. А что – зря, что ли, семь лет потел в изостудии.
Портрет пастелью. Не с натуры. С аватары.
Попросту убрал явно фотошопные детали. Похоже или нет, без оригинала было сказать, конечно, сложно. Нормальные краски, шея чуть короче, глаза чуть меньше, с радужкой и всем прочим, как положено, но того же изумительного разреза. Полные, так и зовущие к поцелую губы, высокие скулы, четкая линия подбородка, пышные волосы… Раскрасил по наитию. Глаза сделал оливково-зелеными, волосы темными, чуть рыжеватыми… подумав, добавил веснушки — немного на переносицу, чуть-чуть на щеки… Портрет вышел просто на диво — такая красотка, Голливуд отдыхает, кинодивы нервно курят. Думал было вставить в рамочку, поставить на стол возле компа, но потом решил все-таки сначала Лильке показать.
Может, догадается, наконец, прислать своё настоящее фото.

Ее реакция, как обычно, оказалась неожиданной. Она не рассыпалась в благодарностях и не запела дифирамбов таланту. Напротив, возмутилась:
- Что ты сделал с моей внешностью?!
- Тебе не нравится?
- Чему тут нравиться! Я странно выгляжу! Не пойму, на что ты ориентировался!
- На твою аватару.
- Да? Считаешь, я там похожа?
- На себя – не знаю. А на портрет, не буду себя хвалить, но разве сама не видишь?
Лилька надолго замолчала. Видимо, рассматривала. А потом выдала довольно странное резюме:
- Прогнала программу распознания. Знаешь, ты прав. Оказывается, очень похожа – с поправкой на вид – просто генетическая копия. Как ты рассчитал параметры с такой точностью, у тебя же не было входящих?
Настал черед удивляться Аркадию. Он даже в затылке поскрёб. Не помогло. Поэтому отстучал бестолковый, но единственный пришедший в голову ответ. Правдивый, кстати.
- Я просто нарисовал. По вдохновению.
- Это значит – интуитивно? Без расчетов?!
- Можно и так сказать.
Лилька опять замолчала. Аркаша очень надеялся, что она напишет: «Какая прелесть» или «Это великолепно», или что-нибудь еще более приятное. А потом пришлёт целый ворох своих не обремененных избытком одежды фоток в соблазнительных позах. Ну ладно, пусть не в соблазнительных. В обычных. Пусть даже в зимнем пальто. Да хоть в скафандре… Но вместо этого она неожиданно прервала связь, даже не соизволив сказать "До свидания".
Оставалось утешать себя тем, что о вежливости она забыла от потрясения его гениальностью.
Правда, верилось с трудом. Поэтому пришлось долго себя убеждать.

День это прокатывало. На второй труднее. А через неделю Аркадий места себе не находил. По десять раз на дню проверял личку и почту, лазил к ней на страничку, но всё было тщетно. Лилька в Интернете не появлялась. То есть совсем.

Фимки-Соворонка тоже почему-то не было видно. Аркадий не то чтобы обратил на это внимание, но каким-то краешком сознания заметил. Самым-самым краешком… Поэтому не очень удивился, когда Фимка появился лично. В самый подходящий момент: Колесов пытался повесить Лилькин портрет над кроватью. Но в одиночку ровно не получалось.

(продолжение следует)

Записки агента — пока это не название, а рабочее обозначение

Я шла по улице, горько сожалея, что побоялась дождя. Надо было гулять, пока лило — подумаешь, вода с неба. Всё лучше, чем такой ветрюга.
Собакам-то что — носятся по грязи, как так и надо, веселятся, а мне хоть тоже на четвереньки вставай, чтобы не уволокло! Реально, чуть с ног не сшибает! Хороша буду, если шлепнусь на дорогу в модном розовом комбинезоне. Да еще на нашу — чтоб было пусто сельсовету, ведь одни одни ямы и грязь, ну хоть бы щебня подсыпали.
Новые красные ботики скользили по глине, приходилось все время смотреть под ноги — именно поэтому летящую прямо на меня секцию забора из гофры я заметила в последний момент. Успела только вскинуть руки в тщетной попытке защитить голову — и сразу в глаза брызнули искры. Больше ничего не видела, только почувствовала, что падаю, падаю, падаю… кружась, проваливаюсь… слишком долго падаю, и всё никак не упаду.

Очухалась не сразу. Голова все еще кружилась и дико болела.
Я полулежала в плотно охватывающем тело кресле, в большом полутемном зале. Впереди и внизу, на круглом пятачке, виднелась странная световая конструкция. С первого взгляда она напоминала большую рождественскую елку, разве что несколько урбанистически-абстракционистского вида. Нечто конусовидное, сотканное из голубых и фиолетовых лучей. В местах их пересечения — шары вроде больших фосфорецирующих воздушных пузырей, внутри которых угадывались человеческие фигуры.
Один из пузырей казался ближе и ярче остальных. Я всмотрелась и неожиданно поняла, что нахожусь совсем рядом. Уже нахожусь, потому что еще мгновение назад между мной и тем, кто смотрел сейчас мне прямо в глаза, явно пролегало немалое расстояние. Только что бывшее смутным силуэтом в светящемся шарике, сейчас существо было видно вполне отчетливо. И оно вовсе не было человеком!

Из полумрака на меняв упор смотрели крупные, как бывает у маленьких детей, овальные, по-кошачьи светящиеся глаза. Нет, не совсем по-кошачьи — цвет свечения другой. Не зеленый и не жёлтый, а неоново-голубой. Хотя это могло быть эффектом освещения.
Больше я не успела ничего заметить. Обладательница сверкающих кошачьих глаз — не знаю почему, но у меня не возникло ни тени сомнения, что это женщина — тихо, но с напором произнесла:
— Ну, наконец-то. Изволили посетить. Мы уже готовы были списать вас — столько времени ни слуху, ни духу. На связь не выходите, ни одного сообщения, ничего. Где вы пропадали последние 27 земных циклов?

Сказать, что я охренела, было бы равносильно мрачному молчанию. Знаете, когда ты идёшь по разбитой и ухабистой, но такой родной деревенской дороге, радуясь непродуваемому и непромокаемому, да к тому же модному новому комбинезончику, только вчера купленному в столице, как-то не рассчитываешь увидеть и услышать ничего подобного. Честно говоря, мне захотелось срочно себя ущипнуть. Вдруг проснусь? Но я не успела. Собеседница вдруг сорвалась на крик:

— Что вы молчите, агент?! Извольте доложить по всей форме!

Я представления не имела, как это сделать. Однако неожиданно и спонтанно, где-то внутри себя, осознала сразу два шокирующих факта.
Во-первых, это никакой не сон, и не галлюцинация, а самая что ни на есть натуральная реальность. Когда-то очень хорошо мне знакомая, и сейчас отчаянно пытающаяся пробиться к сознанию из самых потаенных и скрытых глубин памяти. Нет, даже не так: подсознания.
А во-вторых, моё положение более чем серьёзно. Если я сию же минуту не найду способа верно реагировать на окружающее, дело закончится для меня очень и очень скверно. Меня вовсе не вернут домой, не сотрут память и не накажут. Даже вряд ли изолируют. Меня ликвидируют, как отработанный и ставший совершенно бесполезным материал.
Чувствуя себя воздушным шариком, к боку которого поднесли острую иглу, я начала чеканить слово за словом, немало удивляясь тому, что говорю:

— Последние 27 земных циклов находилась на планете Земля, место дислокации — восточно-европейская равнина, ближайшее крупное поселение аборигенов — Москва, аборигенная страна — Россия, она же Российская Федерация, она же…

— Это всё я без тебя знаю, — неожиданно мирно перебила Дира. Надо же, оказывается, мне известно её имя. — Ты лучше скажи, почему на связь не выходила? Мы уже думали, что эти малоразвитые тебя раскрыли, или что ты вообще погибла и пора внедрять новичка. Даже группу претендентов готовить начали. Хотя непросто подобрать подходящие для такой архаики типы личности, а уж натурализовать специалиста — сама знаешь. Опять же, для каждой заброски столько разрешений, согласований… а затраты? Да вся их планета столько не стоит, ведь нужен отдельный рейс, на попутке не забросишь, глухая провинция. Ты же мне весь отдел на уши поставила!

Она смотрела внимательно и строго, но без агрессии. Явно ожидая толкового и убедительного объяснения. Я даже ощутила прилив гордости: приятно быть на хорошем счету. Когда начальница заранее совершенно уверена, что у ценного сотрудника были уважительные причины, и что накладка не могла произойти по его вине. Впрочем, градус моей радости сильно снижался пониманием того, что ответить-то нечего. Откуда мне было знать, почему я на связь не выходила! Я ничего не помнила ни про какую связь и ни про какие обязанности. И вообще как-то не чувствовала, что сейчас нахожусь на исторической родине или в родном учреждении. Хотя и похоже было, что дело обстоит именно так… Но мне-то хотелось обратно. Домой!

— Господи! Да у меня же собаки там одни остались! – слова вылетели сами, остановить их я не успела.
— Что? – вертикальные зрачки Диры сузились и она стала еще больше похожа на разгневанную кошку. Только серокожую, без малейших признаков шерсти и с пятью продольными голубоватыми гребнями на голове вместо пары бархатных ушек. Клапаны маленького, едва выдающегося на лице носика широко раскрылись, края рта припухли и запульсировали. Казалось, она сейчас распорядится отправить меня за пределы галактики, причем без скафандра. — Какие еще собаки? И как это одни, если даже судя по твоему высказыванию, их несколько?!
— Ну… такие… компаньоны… зверюшки. Они одни, без меня, не смогут, они же потеряются! С голоду умрут! Они домашние!

Я вдруг поняла, что ору во весь голос, и что в нём звучит отчаяние. А моя индивидуальная переговорная кабина тесно окружена сияющими пузырями ячеек высокоранговых сурр и суров. Только снизу бархатная чернота.
Дира всегда отличалась прекрасной реакцией, успела-таки поставить экран от излишнего любопытства тех, кому много знать не по чину. На лицах важных особ читался целый спектр эмоций – от неприкрытого возмущения до радостного предвкушения грандиозного скандала. Начальница, впрочем, быстро овладела собой.
— Я правильно тебя поняла: ты сожалеешь о представителях животного царства Земли, которым грозят неприятности, в связи с выполнением тобой служебных обязанностей? – сухо поинтересовалась она. — И считаешь допустимым, чтобы агент, который к тому же и так длительное время не сообщал не только важной, но и вообще любой информации, отложил служебные дела на потом, прервал дорогостоящий сеанс связи, ради удовлетворения мелких нужд существ, являющихся всего лишь «зверюшками»? Надеюсь, это не всерьёз. И насчёт домашних – очень странная фантазия. Ведь земное понятие «дом» равноценно нашему «гнездо»? Впервые вижу, чтобы разумная сурра так переживала по поводу гнездовых паразитов.

Мне стало ещё хуже. Суррой Дира назвала меня!
Как ни странно, даже уже смирившись с тем, что сейчас нахожусь не на Земле, и приняв как должное облик окружающих разумных, я даже мысли не допускала, что тоже вовсе не человек. То есть всё это время была совершенно уверена в противоположном. Я же знала, точно знала всего одно мгновение назад, кто я, как меня зовут, как выгляжу! Где живу! За кем замужем, наконец! Я не сомневалась, что в этом странном месте — в гостях, что это временно… впрочем, всего какой-то час назад я бы ни за что не поверила ни одному уфологу, рассказывающему об НЛО и инопланетянах. Даже если бы он демонстрировал направо и налево самые распрекрасные фотографии и видеозаписи, снабжённые сертификатами подлинности.
Я в ужасе подняла руку и уставилась на неё. Ярко-алый рукав из ворсистой эластичной ткани плотно охватывал запястье и кисть, оставляя открытыми только длинные пальцы. Кожа их была гладкой, серо-синей, заканчивался каждый палец острым аккуратным коготком, по форме напоминавшим кошачий. Пальцев на руке оказалось шесть.
Я почувствовала, как от потрясения бледнеют гребни у меня на голове и напрягаются, встопорщиваясь, длинные, обычно мягкие, внешние жабры за спиной.
Неудивительно: кому приятно обнаружить, что он сходит с ума. Или уже сошёл…

Дальше всё было как в тумане. Я не успела не только ответить Дире, но даже кивнуть ей на прощание, как оказалась вне кабины переговорного зала. Меня, крепко упакованную в спасательную капсулу, мчали на полной скорости куда-то по переходам. Судя по тому, как редкие встречные жались к стенам, мои сопровождающие – никак не могла их сосчитать, но скорее всего стандартная бригада эвакуаторов, четверо – очень спешили доставить пострадавшую сурру в центр помощи.

(продолжение следует)

Туманный поворот

Стоп-сигналы выстроились длинной мерцающей вереницей, похожей на рождественскую гирлянду. Огоньки расплывались. Ломило предплечья, зябла спина, и невыносимо сводило пальцы на правой руке. Рая повела подбородком вправо-влево и решительно свернула к обочине. Вышла на пронизывающий ветер, потянулась, хрустнув суставами, оглянулась по сторонам в надежде увидеть кусты, или на худой конец, хотя бы кочку, поросшую крапивой и лебедой. Напрасно. Дорога шла через широкое, едва зазеленевшее, поле. Делать было нечего. Достойное окончание этого дня… Она обошла «ласточку», отворила обе правые двери и присела между ними, слегка поёживаясь: не столько от смущения – что уж теперь! – сколько от холода. Потом, то и дело потирая руки, вернулась в салон, достала термос и открутила крышку. Кофе был обжигающе-горячим, чёрным и горьким, как раз таким, как она любила.
– Рая-Рая-Рая-Рая… Ты пьёшь кофе, чёрный, как отчаяние, горячий, как любовь и горький, как жизнь…
Продолжение

А снег всё кружится за окнами

и не надоедает же.
Рано подводить итоги, зима еще не ушла. Март заканчивается, а толку?

Где-то господин Гор потирает ладошки, прикидывая, сколько наварил на самопальном мифе о глобальном потеплении. Не могу за него порадоваться: чересчур огорчаюсь за себя, за свой дом, постепенно утопающий в белизне. До окна ей осталось чуть-чуть. Скоро вместо сугробов будет виден просто белый прямоугольник…

Раньше я видела лес, сад, скамейки, замерзший пруд. Заснеженную лужайку, простроченную звериными и птичьими следами. Всё украдено белизной. Несколько прутьев и вершина елочки, похожая на ершик для мытья посуды. Что сталось с животными и птицами, не знаю. Но отчего-то не хочется выяснить это на собственном опыте.

Тишина… Снег…

Лицо. Скульптурные скулы, надменный изгиб губ, нахмуренные брови… Смотрит мимо… Померещилось, конечно — мало ли, в какие узоры складываются белые точки снежинок! Правда, случайные фигуры, сложенные летящими по ветру хрупкими кристалликами долго не держатся, не должны. А это лицо не исчезает… Фантазия? Галлюцинация?
Что же ещё, — думаю я, пытаясь успокоиться. — Наверняка просто представила себе… это лицо знакомого… нет? тогда просто виденного когда-то и где-то прохожего…

Он словно услышал эти панические, оправдывающиеся мысли. Улыбнулся снисходительно и посмотрел на меня. Глаза в глаза. Его зрачки были серыми, а радужка белой… показалось вдруг, что я лечу, а впереди — два бездонных, чуть искрящихся, тоннеля, полных сумеречного морока… что каждый из них запросто вместит мою маленькую, безвольную фигурку!

Но нет. Я всё ещё стою у себя в комнате, возле окна. В тепле. В безопасности.

Или не совсем?

Он округляет губы и прищуривает глаза. Напрягает щёки. Сейчас, сейчас дунет! Прямо в моё окно!
Что тогда случится?

Я поспешно задёргиваю шторы, бегу к выключателю — надо зажечь свет! — по пути врубаю на полную мощь музыкальный центр. Мне не страшно! Чего мне бояться, я дома! Ещё одно поленце в камин — нет, лучше два, — что мне сделает легкий летящий снег, фантазия, галлюцинация?!

Только… почему так тихо — я же включила музыку? Свет… он какой-то тусклый, синеватый… нет — это не от люстры, это из камина. Пламя кажется синим и не двигается, а только слегка мерцает. Крохотная искорка. Среди прочих…

Нет, мне не холодно. Легкие снежинки щекотно ударяют по коже. Ветер закручивает и слегка шевелит пряди волос. Интересно, чего я так боялась?

Гладкая белизна внизу, серые разводы туч вверху, — а мы рядом, мы скользим по величественной, движущейся, но неизменной белизне. Я улыбаюсь другу, а он мне, и наш мир прекрасен и вечен.

Разве что… разве что маленький, нелепо торчащий мезонинчик внизу… нет, уже одна крыша! только труба!
Эта кирпичная нелепость портит весь вид!

Я набираю воздуха и дую, дую прямо на это безобразие. Снег послушно летит…
Вскоре уже ничто не нарушает гармонии мира.
И не нарушит.

Журавлик в темноте

(В новелле использованы классические японские хокку. Авторы: Ёса Бусон, Косуги Иссё, Мацуо Басё, Найто Дзёсо)

Ласковые пальцы привычно проводят по моим ресницам, легко трогают щёку и на мгновение задерживаются у самых губ. Хочу открыть глаза, увидеть касающуюся меня… почему я уверен, что это женщина? Я не вижу её! Сомкнутые веки словно склеены сладким и не слушаются. Как всегда.
Желание и бессилие. Невозможность. Начало долгого дня.
Удаляющийся шелест шёлковых кимоно. Тишина. Влажный прохладный воздух.
Я глубоко вздыхаю и открываю глаза.

Надо мной — перекрещивающиеся балки, поддерживающие четырёхскатную крышу. Четыре деревянных столба по углам, стен нет. Четыре стороны света к моим услугам. С каждой клубится лёгкая кисея утреннего тумана. Звёзды уже погасли. Впрочем, откуда эта уверенность? Я не могу утверждать, что они были: никогда не видел звёзд из этой беседки. Почему-то верю, что они там, пока я сплю.
Множу сущности?
А что остаётся. Нужно множить, чтобы не сойти с ума, ведь того, что действительно есть вокруг меня — слишком мало.
Я помню, что увижу, когда встану. Между столбами — деревянные скамьи, нет, просто широкие доски, на которых было бы удобно сидеть, если бы я мог спокойно смотреть вниз. Пол беседки так надёжен на вид — он всегда застелен чистыми татами, не скрипит, не прогибается — но если сесть на скамью и заглянуть за край, то ничего не обнаружишь, кроме облаков далеко внизу, — белых, неспешно плывущих облаков. А над ними небо. Нет, не просто небо — великие Небеса! Залитые сиянием света. Который сейчас ещё слаб, но который всегда побеждает туманную мглу.

Я не знаю, куда уходит женщина, что будит меня. Разве что она растворяется в тумане и исчезает в облаках?

Туман, между тем, наливается розовым. Словно цветение сакуры в саду по весне!
Сакура.
Странно, здесь нет цветов. Откуда я знаю о них?
Вот первые блики пробиваются сквозь пелену, вот она тает, тает — и вот уже я вижу золотой диск Солнца, пустившийся в дорогу по воцарившейся синеве.
Солнце вышло в путь. Лучи его жалят, это рой золотых пчел!
Пора и мне.
Кожа лица натянута так, словно собирается лопнуть, это больно… пора!

Я оглядываюсь. Да, вот она. Зелёная маска. Выточена из дерева — тончайшая работа. Лежит на скамье с восточной стороны. Рука сама тянется за ней. Ощущение прохлады на лице и облегчения. Нежного-нежного. Как лепестки сакуры на щеках. Как рука женщины на ресницах. Любящей женщины. Прекрасной, как весна.
А вот и листок трехслойной сюаньчжоуской бумаги, кружа, падает к моим ногам. Я никогда не успеваю понять, откуда он, но я давно привык. Так всегда. Он с шелестом падает на татами. И рядом с ним — подставка, плитка туши, фарфоровая пиала с теплой водой, нефритовая тушечница и козья кисть. Это всё, что я знаю.
И большего мне знать не нужно.

Растереть тушь, разбавляя водой, до густой, без блеска, тягучей, чуть маслянистой, жидкости. Обмакнуть кисть — это хорошая кисть, с мягким ворсом, её можно не размачивать. Чуть помедлить, давая стечь лишнему: избыток хуже, чем недостаток. Вглядеться в белизну листа. Невинную, как юность и траурную, как смерть. Цвет начала и конца, запах сандала, — в этом белом листе всё уже содержится, он полон и целен, я могу лишь выпустить наружу то, что готово явиться в мир.
То, что выйдет, подчиняясь зелёной маске востока, восхода и рождения.

Долгие дни весны
Идут чередой… Я снова
В давно минувшем живу.

Откуда я знаю эти стихи?
Кисть словно сама порхает, то резко и быстро, то медленно и степенно, её движения возбуждают, как ласки дзёро, завораживают, как танец гейши из Киото.

Что напишет она? Пока я лишь выхватываю взглядом отдельные знаки.
Мать. Рождение. Улыбка…
Солнечные лучи, что светили прямо в лицо, уже гладят спину. Свет постепенно наливается вишнёвым — время к закату.

В давно минувшем живу.
Запах туши из пережжённых игл сосны.
Я смотрю, как бумага чуть коробится, заполняясь столбцами иероглифов. Мне не страшно: зелёная маска — добрая.
Это маска силы мирового древа, пробуждающейся весны и мудрого дракона.

Я так хочу прочитать всё, узнать предначертанное — но веки тяжелеют и голова клонится на грудь.
Сон накатывает, как вода.
Он непреодолим.

Тепло и влага. Жарко!
Горячий ветер, шумящий в камышах. Свист утиных крыльев. Плеск рыбы, резвящейся на отмели.
Нет, это шуршит её наряд!
Я представляю себе женщину: палевый и лиловый шёлк нижних, пропитанных ароматами, платьев, алые шаровары, верхнее кимоно цвета сливы, шитое серебром… отливает глянцем парча аккуратно завязанного оби… веер ‘летучая мышь’… длинные волосы, непременно длинные, уложенные в сложную прическу, набелённое благородное лицо с тонкими чертами, взгляд из-под ресниц.

Как я хочу увидеть её!
Хоть раз.
Только раз.

Сегодня солнце уже высоко, тумана нет и в помине. Я опоздал!
Слева меня обжигают солнечные лучи. От них нет спасения! Поспешно нащупываю маску на южной скамье. Она уже почти у лица, когда мне удается хоть что-то разглядеть сквозь слёзы. Это красная маска лета. Маска огненного феникса. Она горяча, но это благодетельный жар, сразу становится легче. Особая ясность взгляда, понимание и приятие окружающего — вот что чувствую я от соприкосновения.

Лист бумаги вновь девственно чист — чист как белый цветок.

Видели всё на свете
Мои глаза — и вернулись
К вам, белые хризантемы…

Я помню эти строки! Только не помню, откуда и как, — но так ли это важно.

Кисть на этот раз волчья, с ворсом эластичным и упругим. Она готова броситься вперёд, как копьё! И её движения — словно движения воина в бою!
Любовь! Битва! Победа! — вот что выводит она!
Этот день пролетает порывом ветра над океаном.
Мощным вздохом горячих гор, вздымающим волны.
Я успеваю осознать, что великая сила лета и огня не может быть недоброй.

Но не успеваю прочесть написанное — волна захлёстывает меня, унося в благодетельную глубину.
В сон.

Зарницы и отблески. Стук копыт. Звуки сямисена и сякухачи, сливающиеся в мелодию, полную созерцания. А это что? Цимбалы? Или, возможно, удаляющееся постукивание её покрытых затейливой резьбой гэта, украшенных крохотными серебряными колокольчиками?
Прикосновение — удивительное чувство. Её рука сегодня холодна. Моей кожи словно касается металл. Она носит кольца? Не знал, что она модница!
Но почему нет.
Прекрасной жемчужине подобает богатая оправа.
Я чувствую слабый запах ладана и цветов кинмокусси. И, пожалуй, в нём есть ещё почти неуловимая нота увядающих листьев. Смесь, достойная победы в состязаниях кодо.
Моя богиня оставила мне больше, чем прежде — не только воспоминание, но и свой аромат. Именно такой, какой я бы и сам вымечтал для Неё.

Воздух прохладен. Небо, в белёсых потеках тумана, словно выцвело. Тени размыты, цвета погасли. Моя тесная, но открытая всему миру, обитель купается в рассеянном свете нового дня. Светлое пятно маски на западной скамье манит неотразимо. Я вижу: отлитая древним мастером маска — из белой стали.
Но не верю, а знаю: она согреет, не охладит.
Ведь это маска властного и благородного осеннего тигра, в ней сила мужественного воина, которого не коснутся ни печаль, ни гнев, ни безразличие. Осень — время свершений и плодов, время осмысления.
Время, чтобы оглянуться и впервые почувствовать радость свершения.
Оглянуться без страха.

Кисть сегодня под стать маске, из меха белого тигра.
Она кружится над листом бумаги, как осенний ветер. И опять залётные стихотворные строки всплывают в сознании:

Белее белых скал
На склонах каменной горы
Осенний этот вихрь!

Что обнажил осенний ветер, что начертал он чёрными скалами иероглифов на белой пене бумажного прибоя? В первый раз я чувствую сомнение, что мне хочется прочесть! Знать итоги заранее — что может быть безысходнее?
Впрочем, мелькнуло… не всегда успеваешь отвести глаза. Порой и в свете молнии можно успеть увидеть что-то ясно. Даже не желая.
Познание. Понимание. Горечь.
Надеюсь, это не всё?

Сон приносит облегчение.

Снег. Мягкие хлопья. Игольчатые звёздочки снежинок. Мелкие крупинки, твердые, как рис. Холодная субстанция забивает уши и ноздри, невозможно дышать и двигаться. Замерзающий путник на вершине Фудзиямы, я не в силах пошевелить онемевшими членами. Отсюда легко одним взглядом окинуть весь мир, но мне не встать. Надо ли было подниматься так высоко? Странно: я не испытываю ни жалости к себе, ни разочарования. Всё так, как должно быть. Подъём увенчивает вершина, на которой только одиночество и холод.
Ну и что?
Зато это вершина.

Слышу, как падает снег.
Или это опять шелест Её платья?

Рука женщины почему-то дрожит. Она гладит меня по лицу, даже чуть похлопывает по скулам. Шёпот, я слышу шёпот!
— Проснись, проснись… я с тобой… услышь меня, наконец… Что же ты — я здесь!
Хочу ответить, но губы не слушаются.
Не уходи!
И снова сыплется снег.

Глаза открыть невероятно трудно. Веки — ворота на ржавых петлях. Кажется, даже скрипят.
Полутьма. Резкий ледяной ветер. Зима. Почти наощупь добираюсь до северной скамьи. Знаю: маска там. Самая последняя. Из чёрного льда, выпуклая и ребристая, похожая на панцирь черепахи. Без неё я не допишу этой истории. Никогда.

Кисть из меха дикого зайца провинции Аньхой, кисть для самых маленьких иероглифов… Правильно: на большие не хватит сил. Теперь я сам выберу, что написать на белом листе. Ведь сегодня на мне маска опыта и знания, терпения и прощения. Правда, времени на многословие нет.
Но заячья кисть очень хороша и для рисования. Прежде я нарисую Её портрет!
Странно, что не додумался раньше.

Вот Она! Как живая! Похожа на красавицу Осомэ! Только… откуда эти морщинки в уголках глаз и губ? Сколько лет прошло, о Аматерасу, сколько лет?

Снега холодней
Серебрит мои седины
Зимняя Луна.

Что это — Луна? Нет, я помню: Луна — это ты. А Солнце? Может быть, это я?

Что же сказать на прощание? Я хочу написать то, к чему стремился.
Покой, удовлетворение и мир.
Но жестокий ветер вырывает кисть из заледеневших рук!
И я вижу, как на снежно-белом листе расцветают одна за другой чёрные хризантемы.
Раскаяние. Расставание.
Я не успел рассмотреть третью…
Ветер, ветер! Что же ты наделал!
Лист взмахнул уголками — и улетел, как белый бумажный журавлик.

Кто знает, что там было. Какой иероглиф последний.
Может… нет, я не видел.

* * *

— Доктор Сабуро-сан! Мне кажется, Нанаши застонал! — Вспыхнувшие щёки девушки покрыты нежным полудетским пушком, голос прерывается.
— Вам показалось, Суми-тян. Я ничего не слышал.
— Нет-нет, точно! Смотрите: у него дрожат ресницы!
— Поверьте, Сато Сумико, маловероятно. После трех месяцев глубокой комы. Скорее, следует ожидать худшего.
— Вы сами говорили, доктор: надежда есть всегда!
— Суми-тян, вы же знаете, Кудо Нанаши получил серьёзную дозу облучения. К тому же сильно обжёг легкие — удивительно, как он вообще так долго протянул. Пожарный, тяжело пострадавший при взрыве лаборатории в Токаимура! Да, он герой. Да, вы его невеста. Но мы же не боги, поймите!
— Доктор, доктор, да взгляните же! Он смотрит на нас!

…Суми-тян, он открыл глаза. Журавлик унёс в ночь твое лицо, каким оно будет ещё не скоро, и слово ‘надежда’…
Что же ты плачешь, Сумико!

Тест на зрелость

Иннокентий Прокопьевич Митусов, отпрыск одной из известнейших фамилий, издревле служившей Российскому Престолу разные дворянские службы и жалованной от Государей неоднократно, начиная от начала 17 века, поместьями и чинами, а попросту – Иня Митусов, вольнослушатель естественного факультета Петербургского Университета, девятнадцати лет отроду, с трудом разлепил набрякшие веки и огляделся окрест.
В незнакомом довольно тесном помещении стоял полумрак. Стены казались гладкими, и вроде бы, побелёнными, окон, похоже, не было, печки тоже не наблюдалось.
Голова школяра раскалывалась. Нет, это слабо сказано. Было такое впечатление, что её вначале разбили на большие крайне болезненные куски, потом кое-как скрепили, заполнили вязким маслом и пустили в плаванье по бурным волнам океана… При этой мысли у Ини содрогнулся ещё и желудок, а руки невольно вцепились… нет, не в одеяло. Он был укутан, словно в кокон, во что-то мягкое, пушистое и совершенно незнакомое. На ощупь – волокнистое, пышное и пухлое, словно лесной мох в родном Дудышкове. Но ощутимо тёплое и до того шелковистое, что казалось скользким. Ложе тоже было довольно странным. Упругим, плотно обнимающим тело — словно бы и не плоским, а принимающим потребную форму! И немного наклонным, так, что изголовье располагалось выше, чем ноги. Что было кстати: подушка начисто отсутствовала.
Впрочем, покамест Ине было не до странностей меблировки незнакомой темноватой комнатушки. Ему требовалось срочно попить чего-нибудь кисленького. Или солененького. Квасу, рассолу, сусла из-под мочёных яблок…
Хуже нет, чем утро после студенческой пирушки в Татьянин день!

Накануне они с приятелями вначале отправились на Невский, в «Квисисану», что возле Пассажа. Набрали там в механическом автомате-буфете салатов по гривеннику и бутербродов по пятаку. Не «Медведь», конечно, и тем более, не новый «Донон», но всё же место приличное – для школяров и небогатых интеллигентов. Официанты, хоть и не в перчатках, но выбритые, с чисто вымытыми руками, блюда подаются моментально, водка отличная! И цены вполне божеские. Впрочем, деньги такая вещь, что со студенческими карманами не дружит. Так что компания довольно скоро оказалась в «Муравье» — тоже, кстати, порядочный трактир: и половые расторопны, и порции обильны. Водка, опять же, выше всяких похвал. И шла хорошо, пока Николенька Перенаго не вздумал её немножко горячим чайком «разбавить». Всё, конечно уже веселы были, и не совсем в меру, а то б отговорили. Кто ж не знает, что чаем не разбавляют, а «догоняют»! Потом была безымянная чайная, где они тоже пили то заваренную китайскую траву из двух фаянсовых чайников с носиками в оловянной оправе, то зеленоватую, отдающую сивухой, горилку. Потом – это Митусов помнил уже смутно – товарищи его почти все куда-то пропали, и в польской столовой, где подавала полная и румяная хозяйка, лицо которой все время расплывалось, пили самогон и закусывали голубцами уже только они с Николенькой.
А куда, кстати, он подевался?
Эта несложная мысль вызвала новый приступ головной боли – такой яростный, что Иня взвыл в голос.
Словно в ответ на это, комната озарилась мягким и приятным голубоватым светом.

На стене напротив обозначилась тёмная щель и быстро начала расширяться. Это было похоже на то, как если бы стена лопнула: разрез нисколько не напоминал створки дверей, он не был ни прямым, ни вертикальным. Более того, стена возле него вовсе не раздвигалась, а как бы отползала — вздрагивая, поджимаясь и сморщиваясь, как живое существо, ёжащееся от боли. Это происходило совершенно бесшумно. Иня слышал лишь собственное прерывистое всхлипывающее дыхание и неприятное бурчание в животе – последствия вчерашней невоздержанности. Если бы голова так не трещала, он бы, вероятно, удивился, когда в образовавшийся проход шагнула странная парочка.
Два невысоких коренастых, совершенно лысых существа были и похожи, и непохожи на людей. Пожалуй, самыми необычными в их внешности были глаза: слегка раскосые, тёмные, без малейших признаков зрачка, как у ос. Серый в голубизну цвет плоских, неподвижных маскообразных лиц, напоминал тот трупный оттенок, которым Врубель наградил своего «Демона сидящего». Носы почти не выдающиеся вперед, мягких очертаний – так, небрежный мазок голубой краской. На месте ртов слегка изогнутые и узкие то ли полоски, то ли кожные складки. Немного непропорциональные фигуры, с покатыми плечами, отсутствием талий, тонкими руками и чуть коротковатыми ногами, чем-то напоминали подростковые. Одежда более чем странная – плотно облегающие бежевые трико с длинными рукавами и штанинами, переходящими в носки. Обуви, головных уборов и перчаток не было. Равно как и явных признаков пола. Тем не менее, Иня как-то не усомнился, что существо поменьше ростом – женщина. Возможно потому, что силуэт «красавицы» несколько расширялся книзу.
Единственная мысль, мелькнувшая у школяра при виде данного явления, не была оригинальной. Более того, маловероятно, что, возникнув в другое время, она имела бы шанс гордо именоваться мыслью. «Вот кто даст мне рассолу!» — подумал он с надеждой. И отрубился.

Когда Митусов снова очнулся, декорации сильно изменились. Хотя времени определенно прошло немного: головная боль, хоть и не была уже такой невыносимо-острой, никуда не делась, тошнило по-прежнему, а пить хотелось как верблюду посреди Сахары. Однако же ни привидевшейся комнаты, ни кровати с шелковистым коконом не было в помине. Лежал он явно на траве, лёгкий тёплый ветерок ворошил волосы, а вверху распахнулось высокое летнее, цвета выгоревшего василька, небо в крупных, похожих на безе, облаках. Морщась и вздыхая, юноша сел и потёр лоб. Где же это он заснул, никак, они с однокашниками вчера укатили на дачи? Или на залив? Нет, морем тут даже не пахло! Не больше, чем Питером! Совершенно незнакомое и явно дикое место! Широкая равнина, гладкая и ровная, заросшая плотной и жёсткой сизой травой. Ни кочки, ни камешка. Ни цветов, ни насекомых. Ни дорог, ни строений. «Похоже, пить пора бросать, — определился Иня. – На какие чёртовы кулички меня занесло?»
Нет. Это было явно не всё… Что-то еще было не так, какая-то в происходящем просматривалась несуразица… Что-то очевидное!
Он встал и оглянулся: организм настойчиво требовал учесть его потребности, однако пойти ему навстречу при свидетелях студент был не готов. Но к тому, что открылось его взору, он оказался готов ещё менее.
В первый момент захотелось немедленно протереть глаза и признаться себе, что «белочка» нашла свою жертву. Однако, похоже, странное сооружение не было ни бредом, ни миражом! Блестящий, синеватого металла, диск размером примерно с деревенский дом-пятистенок, стоял на трёх тонких, не толще бревна, чуть изогнутых, ногах всего метрах в двадцати, и явно был вещественным. За ним виднелась какая-то роща. Или парк? Тоже недалеко, ну может, раза в два-три подальше. Иннокентию вспомнилась гравюра из давно читанной книги по географии: хижина на сваях посреди джунглей. Впрочем, похоже было не очень: неизвестные деревья на заднем плане выглядели чрезвычайно ухоженными, а дом (если это был дом!) никак не выглядел архаичным. Напротив! Идеальные обводы, полировка и общее впечатление совершенства и стерильности наводили на мысль о приборах в физической лаборатории у профессора Владимира Владимировича Скобельцына!
Впрочем, ни людей возле сооружения, ни окон на нём Иня не заметил, а терпеть спазмы внизу живота не было больше никакой возможности. Так что он рысью, на ходу расстёгивая модные светлые брюки, преодолел расстояние до ближайшей металлической «ноги». До спасительных деревьев добежать не хватило бы сил. И, уже приводя в порядок костюм, он чуть не провалился сквозь землю, услышав суховатый, без каких-либо интонаций высокий женский голос:
— Прошу дать информацию. Какова цель увлажнения опоры средства передвижения на дальние расстояния?
Именно в это мгновенье, в дополнение ко всему, студент понял, в чём состояла неправильность происходящего. Лето! Здесь и сейчас – лето.
А вчера он с друзьями весело распевал «Чижика-пыжика», отмечая 12 января, Татьянин день!

Давешняя серокожая стояла возле соседней опоры и глазела на его манипуляции без каких-либо признаков эмоций. Зато его чувства взыграли так, что энергии вполне хватило бы для взрыва двух-трёх карет с градоначальниками! Вспыхнув как маков цвет, юноша возмущённо рявкнул:
— Вы откуда тут взялись? – Каждый звук отдавался в висках тупым ударом. – Вас только что не было!
В запале Митусов не задал себе ни одного естественного вопроса: ни что это за особь, ни откуда она знает русский язык. Сейчас его интересовало только то идиотское положение, в котором его застукали. Женщина чуть откинула голову назад, помедлила с ответом. Похоже, пыталась понять, что именно ей сообщили, и какое отношение информация имеет к заданному прежде вопросу.
— Обращение во множественном числе неоправдано. Я присутствую в данной точке континуума одна, — ишь ты, изумился Иня вяло, мадам изволила ответить! Услышала! А ведь он был готов поклясться, что у нее нет никаких ушей! – На данном космическом теле я существую в течение последних трёх больших галактических периодов, я нахожусь здесь с самого начала.
— Что?!
Опять небольшое молчание, в течение которого студент постепенно приходил к выводу, что дело плохо: он неспособен понять даже порождение собственного отравленного алкоголем мозга.
— Слушай, милочка, дай попить, а? Коли судьба мне попасть в Обуховку пособием для медицинского отделения, так хоть помру не от похмелья. Грешно над болящим измываться!
— Грех есть запрет, — невозмутимо ответствовала собеседница, — следуй за мной и получишь необходимое. Что есть Обуховка и похмелье? Недостаточно данных.
— Обуховка – больница, психушка. Похмелье – результат невоздержанности. В употреблении.
Она шла впереди, слегка поворачиваясь при каждом шаге. Голубовато-серый череп блестел в лучах солнца. Да полно, солнца ли? Только сейчас Иня обратил внимание на то, что оттенок света – голубоватый, а не желтоватый, как дома, на Земле. И ему захотелось, как, бывало, поступала в моменты испуга его нянюшка, мелко закреститься и воскликнуть «Аминь-аминь, рассыпься!». Впрочем, он уже начал понимать: это не поможет. Оставалось принимать всё, как есть.

До рощи оказалось заметно дальше, чем представлялось. Шли минимум полчаса, хорошим шагом, и силуэты деревьев становились всё выше и выше. Вблизи зрелище впечатляло. Растительные колоссы стояли поодаль друг от друга, их серо-голубоватые стволы напоминали скалы, подпирающие небо. Высоко-высоко раскинулись кружевные, подернутые дымкой, кроны, как рождественские ёлки, усыпанные голубыми звездочками цветов и лиловыми плодами. Судя по расстоянию, размер и тех, и других вызывал уважение. Иннокентий невольно пробормотал: «Вот упала шишка, прямо мишке в лоб»… Под ногами шуршала зелёно-голубоватая травка, ровная, словно подстриженная, и тоже вся в белых, алых, желтых, синих цветах. Кое-где виднелись деревца поменьше, с молодую яблоньку. По сравнению с великанским окружением они казались игрушечными: стройные, с гладкой корой, как у осин, длинными перистыми темно-зелёными листьями, растущими пучками прямо из ствола. Эти растения цвели и плодоносили тоже одновременно – похоже, смены времен года тут не существовало. Фрукты наподобие гранатов – от зелёных до фиолетовых — свешивались на длинных плодоножках прямо с черешков листьев. Вокруг розовых, с ладонь, медово пахнущих цветов, легко качающихся от прикосновений, вились юркие существа вроде небольших пёстро-разноцветных птичек. Показалось, что крыльев у каждой «птахи» явно больше двух. Впрочем, посчитать не получалось. Время от времени одна из таких стаек начинала в унисон издавать негромкие мелодичные звуки. Песня длилась с полминуты. Через несколько мгновений тишины желание спеть охватывало другой хор, с похожей, но чуть-чуть иной песенкой. Словно серебряные колокольчики исполняли музыкальные вариации. Всё вместе – пейзаж, звуки, запахи — создавало ощущение удивительной умиротворенности и тихой радости.
«До чего же приятное место», — неожиданно для себя подумал студент. Если бы только не тошнило, не так хотелось пить, и перестала раскалываться голова, он чувствовал бы счастье!

Наконец, растительность расступились, открыв взору широкую поляну. В центре росло еще одно дерево, сильно отличавшееся от прочих. Настолько непохожее, что наверняка поразило бы Иннокентия своим видом – если бы не выглядело настолько знакомым! Чуть корявая, с темной корой и округлыми листиками, перед ним красовалась… яблоня-антоновка! Точно такая, какие росли в маменькином саду, в Дудышкове! Вся усыпанная крупными, желтоватыми ароматными яблоками! Так захотелось кисленького, даже скулы свело.
Броситься к дереву он не успел: провожатая остановилась и обернулась. Лицо-маска осталось неподвижным, но студент мог бы поклясться, что тёмные раскосые глаза блеснули радушием. Она взмахнула рукой приглашающим жестом и села на землю. Затем звучно хлопнула ладонями по коленям и издала несколько коротких булькающих звуков. После чего повернула ладошки кверху и ловко подхватила падающий фиолетовый плод. Встряхнула, протянула гостю и пояснила:
— Кушать! Пить!
Митусов начинал привыкать к чудесам.

Без удивления студент разломил «гранат» и попробовал ноздреватую, цвета черносмородинового желе, мякоть. Фрукт оказался приторно-сладким и очень сочным. Жажда заставила проглотить немного, но это было явное не то. Тошнота и мерзкий вкус во рту только усилились. Желудок задергался опять.
— Мне бы яблоко, — жалобно попросил Иннокентий. – Кисленького бы!
— Что есть яблоко?
— Конечно есть! Хотя лучше, конечно, рассолу…
— Что есть рассол?
— Нет, рассол-то пить! Плохо мне, понимаешь, голубушка? Больно мне! Тошно!
— Не могу понимать. Что есть плохо, больно, тошно?
— Да не понимай! Только яблоко дай!
— Что есть яблоко?
— Да вон, на яблоне растут! Навалом! Я сорву, хорошо? – Иня дернулся было встать, но собеседница отреагировала неожиданно бурно.
Она резко вскочила и, раскачивая всем туловищем, разразилась целой тирадой на своем странном языке, громко крича и размахивая руками. Ошалевший Иннокентий не мог понять, в чем дело. Лишь через несколько минут, как-то сразу успокоившись, хозяйка пояснила по-русски:
— Яблоко трогать нельзя.
— Почему это?
Она слегка откинула голову и медленно, раздельно, как будто втолковывая неспособному ребенку, повторила:
— Яблоко есть запретно. Яблоко трогать нельзя.

Митусов еще немного посидел, ожидая хоть какого-нибудь продолжения — объяснения этому странному табу, но женщина только молча смотрела непроницаемыми черными глазами. Переслащеный фруктовый запах так и шибал в нос. Невыносимо! Поэтому Иня встал, слегка поклонился даме, и отправился осматривать окрестности. На самом деле, сейчас он не испытывал никакой жажды открытий, только сильнейшую обычную жажду. И хотел прилечь. И ещё — остаться наедине с собой. Надо было прийти в себя и подумать. Но до этого дело не дошло: скоро нашелся ручей. Вода была прохладной, чистой, чуть сладковатой. Она слегка пощипывала губы и язык, как шампанское.
Иннокентий долго не мог оторваться от этого дара Небес – пил, пил и пил, с наслаждением! Жар и боль в голове и спазмы в желудке постепенно проходили. Вскоре он почувствовал себя настолько лучше, что смог мыслить здраво. Так, как приличествовало студенту естественного факультета, будущему (кто бы сомневался!) знаменитому ученому.

Итак, — рассуждал он сам с собой, — проверить, правда ли то, что со мной происходит, я не могу. Если на самом деле я валяюсь сейчас в бреду и горячке, то никакие мои решения и действия здесь реальному мне не повредят. Значит, действовать надо, исходя из того, что всё правда.
Очевидно, что это не Земля, а другой мир. Джордано Бруно, выходит, был прав, миров множество! Как всё же несправедливо и глупо, что его сожгли… Доставить меня сюда могла только эта серокожая парочка. Интересно, как? Видимо, техника у них куда совершеннее нашей. Правда, возможность попасть на другое небесное тело обсуждал в своей книге «Беседа о новом мире и другой планете» ещё английский епископ-фантазёр Джон Уилкинс, больше двух с половиной веков назад. Мы, люди, эту проблему пока не решили, но почему бы кому-то нас не обогнать? Значит, они – исследователи. Хорошо. Я-то зачем им понадобился?
Этот вопрос поставил Иню в тупик. Он решительно не знал никаких секретов. Даже в армии не служил! Технологии землян явно не могли потребоваться здешним, куда более развитым, способным летать с планеты на планету, жителям. А если его забрали в качестве объекта изучения – как, например, изучают ботаники новые растения, собирая их в гербарии, то к чему было так доброжелательно с ним обращаться? Они же ничем ему не повредили, — да что там! Даже не попросили раздеться для осмотра! Тогда какова была их цель? Похоже, способ узнать ответ был всего один: пойти и спросить. Возможно, если он поймёт, чего серокожие добиваются, и сможет дать им это – его вернут домой.

За спиной раздался шорох. Митусов обернулся и обомлел: в десятке шагов стояла жуткого вида зверюга. Бурое, шипастое, длинное как телега тело на множестве коротких толстых лап, переходило в более тонкую, покрытую щитками, поднимающуюся кверху не меньше, чем на метр, шею. Тяжелая голова с вытянутым как у крокодила рылом увенчана алым подрагивающим гребнем. Три круглых чёрных глаза над огромной полуоткрытой зубастой пастью. Зубы устрашающие – острые, треугольные, слегка отогнутые назад. Студент чуть присел и начал, медленно пятясь, отходить к деревьям. Животное, слегка склонив голову набок, следило за ним. Потом одним пружинистым прыжком оказалось совсем рядом, едва не задев лицо своими шипами. Бежать было некуда! Иня замер как соляной столп, почти не дыша, в какой-то совершенно немыслимой надежде, что о нём забудут. Но зверь медленно согнул шею и оскаленная пасть закачалась в нескольких сантиметрах от глаз Иннокентия, которые сами собой зажмурились. В голове стало пусто и гулко, как в колоколе. И… ничего не произошло! Только на плечо вдруг навалилась тяжесть: животное положило голову на плечо человека, буквально прильнув к нему, и мягко заворковало, щекоча ухо нежными прикосновениями гребня!

Через полчаса студент вернулся на поляну. Зверь уверенно топал рядом с ним, то и дело вздыхая и пытаясь приласкаться. Прямо Малыш живым весом в тонну…

Его серокожие знакомцы сидели рядышком в тени яблони и что-то оживлённо обсуждали, то и дело наклоняя головы. Появление зверя ничуть их не насторожило. Похоже, никакой опасности в действительности не было. Женщина повела рукой уже знакомым приглашающим жестом и пригласила:
— Человек, иди к нам! Мы тебя ждём и хотим с тобой поговорить! – На этот раз она совершенно нормально строила фразы, словно за какой-то час значительно преуспела в изучении языка.
— Очень хорошо! Только вы тоже — расскажете мне кое-что?
— Конечно. Всё, что ты сможешь понять. Спрашивай, человек. Мы готовы к обмену информацией.
— Зачем вы привезли меня сюда? Как? Мы что, прилетели сюда? Где остальные ваши люди? Вы вернёте меня обратно? – Иня прекрасно понимал, что это верх неприличия – вот так, словно из мешка, вывалить перед незнакомцами целый ворох своих недоумений, но его словно прорвало.
— Да, мы отправим тебя домой и не причиним вреда. Мы прибыли сюда на том аппарате, что ты видел на равнине. Нет, он может летать, но лететь от планеты к планете слишком долго, поэтому мы переместились.
— Что? Как это?
— Аппарат исчез там и появился здесь. Судя по вашим книгам, ты не сможешь понять, как именно это делается. Наши люди все здесь, это мы.
— Как это? Вас что – всего двое?
— Конечно. Как везде. Ваш мир единственный, где людей много! Ваш мир очень необычен и непонятен. Мы давно наблюдаем. Ещё с тех пор, когда люди говорили на одном языке. Правда, вас уже и тогда было много. Мы привезли тебя сюда, потому что хотим понять, как такое могло случиться.
— Это всё, что вас интересует?
— Нет. Вопросов много. Вы странно себя ведёте! Одни люди исчезают, другие появляются. Вы причиняете вред друг другу и другим существам на планете. Их, кстати, тоже много! И они тоже причиняют вред друг другу и вам! Это удивительно.
А ещё вы иногда говорите и думаете не одно и то же! А делать можете то, что и не говорили, и не думали. Это непонятно. Зачем? И как вам это удаётся?
Иня задумался. Отвечать на вопросы серокожих оказывалось не так-то легко. Поэтому он задал свой:
— А кто изучал нас раньше? Ваши родители?
На этот раз головы назад откинули оба. И хором воскликнули:
— Кто?

Когда начало темнеть, они все, включая зверя, закусили сладкими плодами, которые даже не приходилось собирать. Достаточно было просто пожелать – и те падали прямо в руки. Правда, студент не смог себя заставить проглотить больше нескольких кусочков, больно приторно и тошно. Так что для него ужин оказался, скорее, символическим.
Сразу после «трапезы» Иннокентий отошёл подальше: ему не улыбалось раздеваться прямо перед здешними, хотя их это нисколько не смущало. Во всяком случае, когда он уходил, те расстёгивали комбинезоны и наперебой приглашали ложиться рядом.
В голове у студента гудело от возбуждения. Они говорили – Земля странная? Ничего себе! Сами помнили доледниковые времена! Не имели потомства! Не знали, что такое смерть, болезни, голод и холод! Занимались только тем, чем хотели, воплощали одним желанием любые предметы, которые сумели придумать! Не строили городов, не ходили в гости, не спорили до утра, не решали никаких проблем, кроме поставленных собственной любознательностью. Ели, в конце концов, исключительно сладкое! Даже до самогона не додумались, зато видели вблизи тысячи планет и были знакомы с их обитателями. И после этого – Земля им странная. Надо же!
Иня долго не мог заснуть, так и этак пытаясь представить подобную судьбу, примерить её на себя, и всё очевиднее понимал: нет, такого существования ему не хотелось бы. Ни за что на свете. Конечно, вечная жизнь и несокрушимое здоровье – это плюсы. И космос они изучают. Но всё равно. Скука же смертная…
Уже засыпая, он сообразил, что за весь день так и не спросил собеседников об именах.

Спалось плохо. Снился воскресный званый обед у маменьки в имении, в мясоед: запечённый окорок по-сельски, в тесте, солёные огурчики, рыжики в бутылке, квашеная капустка с яблоками и брусникой, расстегайчики со свининой и кулебяка на четыре угла: с рыбой, луком, кашей и вязигой. Слюна так и шибала в нёбо, аж скулы сводило! Иннокентий ел с молодым задором — ел, и плакал от счастья, и никак не мог насытиться, а под ложечкой сосало все сильнее. От этого ощущения вселенской пустоты в желудке он и проснулся.
Стояла глухая ночь. Тёмный бархат неба был усыпан блёстками звёзд. Яркими-яркими – таких крупных и сверкающих Иня никогда не видел в Петербурге. Даже в деревне они, кажется, были бледнее! А вокруг, на траве, словно отражение светил небесных сияли зеленоватым светом светляки. Зверь наслаждался отдыхом, свернувшись в огромный калач. Он сопел, как закипающий самовар. Серые спали неслышно.
От яблони шёл явственный манящий запах антоновских яблок. Некоторое время Митусов боролся с собой: запрещение трогать именно эти плоды было совершенно недвусмысленным. Наверное, он справился бы с соблазном, не мучь его вчера похмелье, и отдай он должное тем медовым донельзя «гранатам»… Острый голод толкал к решительным действиям, а здравый смысл категорически восставал против идеи нарушить приказ аборигенов. «Осторожно! – твердил внутренний голос. — Мало ли, почему у местных возник такой запрет! Может, эти яблоки несъедобны! Может, от них заболеешь!». Совесть тоже твердила: «нельзя! Разве можно обманывать доверие… тем более, доверие тех, от кого полностью зависит твоё возвращение домой»… Но разве способен слабый голос разума противостоять зову плоти? О, человек слаб! Так что Иня, хоть и крыл себя при этом разными нехорошими словами, всё же сдался. Он встал и тихо-тихо направился к приветливо шелестящему листвой дереву.
Подошёл.
Взглянул на грузную ветку, усыпанную светлыми в звёздном свете, с блестящими округлыми бочками, полновесными плодами.
Втянул воздух, пропитанный яблочным ароматом.
Сглотнул.
Замер на мгновенье.
А потом протянул руку – и сорвал так и просящуюся в рот вкуснятину!
Когда зубы впились в плотную кисловатую мякоть, и остро пахнущий щипучий сок потёк по губам и подбородку – наслаждение было полным!

Иннокентий жадно глотал полупрожёванную массу… Яблоко… Ещё одно… На третьем ломота возле ушей от спазмов слюнных желез и сосущее чувство в желудке, наконец, стали иссякать. И тут студент спиной почувствовал: кто-то на него смотрит.

Зверь стоял сзади, поочерёдно помаргивая тремя глазами и слегка подрагивая передними конечностями. Горизонтально вытянутая шея не двигалась, а морда медленно поворачивалась справа налево, как будто нащупывая точное направление.
Несмотря на слабое освещение, каждая деталь была отлично видна: щитки на коже, влажный отблеск на узком тёмном языке, синеватый блеск зубов. Гребень нервно поднимался и опадал, словно животное волновалось. Нельзя сказать, чтобы его чувства не обеспокоили Иню: как известно, «плохое зрение и скверный характер носорога – проблема не его, а окружающих»!
— Э-э, ты чего?
Зверь, словно опомнившись, вздрогнул, громко, как чемодан, захлопнул челюсти и, всё так же вытянув опущенную шею, мелкими шажками двинулся вперед. При этом он поминутно заглядывал в глаза человека и то и дело плотно прижимал к телу колючки. Просто воплощённая просьба! Когда ткнулся влажной мордой в ладонь с остатками яблока, смысл умоляющих взоров стал очевиден: так батюшкин любимец Трезор клянчил дома вкусные кусочки…
«До чего приятно быть щедрым, когда сам уже сыт… – думал новоиспечённый «хозяин», пока «пёсик» хрустел огрызочком. – Надеюсь, Малыш окажется единственным, кто узнает о моём проступке, а то ведь кто знает, как эти ребята наказывают за нарушение табу»…
Эх! Взрослый парень! Студент! А не знал, с каким тщанием и ревностью судьба разбивает подобные надежды…

В ночи что-то изменилось.
О, с виду все оставалось по-прежнему: светляки перемигивались с незнакомыми звёздами, из зарослей тянуло мёдом, а лёгкий ветерок приятно овевал тело. Но возникло что-то ещё! Каждый листок, каждая травинка вдруг стала видна с невероятной чёткостью, один общий аромат влажного цветущего леса разделился на сотни, тысячи запахов – как аккорд на отдельные звуки. Весь здешний мир, и до того прекрасный, преисполнился энергии! Юноша шкурой чувствовал её струящиеся потоки, даже волоски на коже встали дыбом! Он вспомнил древнюю легенду о Галатее: вот сейчас она – прекрасное мраморное изваяние, а через мгновенье – до малейшего изгиба, до морщинки и прядки волос точно такая же, но уже – живая.

На поляне возникло движение, и раздался звук: не то сонный возглас, не то слабый стон.
Студент смотрел во все глаза, как из травы медленно поднималась, вся залитая голубоватым светом, человеческая фигура.
Сейчас Женщина была без комбинезона… Как, оказывается, уродовала её эта нелепая одежда! Ноги вовсе не были коротковаты – напротив, балерины из Мариинки или недавно сгоревшего Большого Каменного театра могли бы только бессильно исходить неприязнью и завистью. Она была вся – воплощённое изящество. Нежное и одновременно твёрдо-законченное в каждой линии, каждом закруглении, ее тело напоминало сапфировую статуэтку, выполненную античным художником. Даже безволосая голова на высокой шее оказалась невероятно привлекательной – да, она была гладкой, но такой совершенной формы, точно открыта с умыслом…
Иня вздохнул – и шагнул к ней.

****

Далеко-далеко, или именно здесь – в той самой точке необъятного, многоцветного и переменчивого пространственно-временного континуума, где пересекаются все бесчисленные миры Вселенной – разговаривали двое…
Нет, это не были две огромные человеческие или крылатые фигуры – светлая и тёмная, это не были звёзды – сияющая и поглощающая свет, это не были и два голоса – полный нежности и доброты и скрежещущий мрачной злобой. Это были вообще не существа и не объекты, а как бы две мысли…
Нет, даже не так! Мысль была одна. Великая, всеобъемлющая мысль, полная чувства и сочувствия, творчества и понимания, — животворящее начало, о котором сказано «Аз есмь Альфа и Омега, начало и конец». Но как не дано Человеку без искусственных хитроумных приспособлений одновременно увидеть предмет со всех сторон, так же не дано ему осознать в полноте все различные грани понимания. Поэтому то, что является в сути своей единым, распадается для него на отдельные части, на первый взгляд нестыкующиеся, даже противоречащие друг другу – как кусочки рассыпанного паззла!
И даже если очень постараться, их не собрать за краткий миг человеческой жизни…
Но – «имеющий глаза да увидит, имеющий уши да услышит».

— Ну, и чего Ты добился? Зачем позволил сработать Ключу?
— Как я мог не позволить? Яблоко БЫЛО сорвано. Тест на самостоятельность и зрелость пройден.
— Не передергивай, Отче: первородный грех совершил чужак! Эти два птенца гнезда Твоего не решились бы нарушить запрет даже через миллионы лет… Формально они невинны.
— Ты уговариваешь Меня повернуть судьбы вспять? Ты, бьющийся за каждую земную душу, призываешь к милосердию? Как, однако, разнообразно существование.
Но ты не прав, даже формально. Местное существо тоже отведало Ключа, а какое именно, и кто ему предложил – я, ты или землянин – разве так важно? А Женщина узнала предназначение красоты! И одновременно поняла, что эта великая сила – вне временных, цивилизационных и расовых рамок. Такие знания втуне не пропадают, она и её дочери непременно воспользуются открытием! Разве так плохо? В конце концов, и на Земле всё было не так просто… ты же не забыл о Лилит?
— О чем Ты… Неужели впрямь полагаешь, что меня волнует внешняя сторона событий, «закон и порядок»… Мне ли об этом беспокоиться.
Но сам посуди, Ты же – Судия! Что будет с этим Твоим народом! Что будет с любым подобным народом, если Ты возьмешь на вооружение этот способ решения старинной задачи! Ведь Адам и Ева решили её, будучи неумелыми дикарями… У них было время, чтобы понять суть великого выбора между добром и злом. Каин убил Авеля – одного! Иаков обманул Исава – одного!
Что сделают эти дети Твои, если им давно под силу зажигать звёзды и уничтожать галактики?
Не думаешь ли Ты, что нынче Ключ отворил дверь, которую лучше было бы оставить в покое навечно?
— Нет ничего вечного… Нет. Ты и сам знаешь это.
А что будет – мы увидим, не так ли?

****

Женщина смотрела в Небеса.

По щекам текли слёзы. Она не могла остановить их: казалось, горе неисцелимо.
Раньше ей не приходилось прощаться.
Раньше она даже не знала, что такое боль.
И что такое одиночество – не знала тоже.

Женщина смотрела в Небеса.

Но ей на плечо легла рука Мужчины.
И она поняла, что вовсе не одна.
На самом деле – не одна!
И что всё ещё будет…

Контакт

Какая на вашей планете цивилизация странная! У вас разумные отдельно, дома отдельно, устройства-помощники и личные вещи тоже отдельно.
И к тому же мало знаете — где и что происходит. Какие-то СМИ, понимаешь, телевидение, радио, телефоны… вы ж разумные, вроде? Прямо и транслировали бы, как есть — мозг-то у вас нормальный.
Что значит, не умеете? Вы так закрываться умеете и столько энергии на это тратите, что я ж к вам насилу пробился. Пока к вашей ментальности подсоединялся, уже не одна сотня мыслеволновых кругов по рукаву галактики прошла, на тему, что на вашей планете никакого мыслительного процесса вообще нет!

А что вы хотели? Идея защитной ментальности закрытого типа в нормальном разуме в принципе не укладывается! Мне до сих пор странно, а я вашей планетой уже более двух тысяч оборотов занимаюсь.

То ли дело у нас, на Эмитте.
Рождаемся вместе со своим домом, понимаете? Нет, ну при чем тут ваши улитки! Глупости какие. Улитки тоже отдельные существа, ну шкурка у них твердая… да-да, я о раковине и говорю… нет, и черепаха тоже не то… Мы с домом едины. Я — помощники, я — разум, я — дом! я в планете, и каждая ее часть в одной ментальности со мной. Я весь и сразу, дополнительно ничего не нужно. Целый, понимаете? И чувствую всех, а все меня. Как сейчас вас, только гораздо, гораздо полнее. Нет, я не о жировой прослойке! Какие еще ляжки? Ах, не ляжки? А что? То есть… ну при чём тут это, извините. Мне вообще неинтересно, как вы тут размножаетесь, я регулировкой численности сроду не занимался. Вам жаль? Почему? ну, вот, опять про ляжки, — да помолчите вы, ради Вселенной! неудивительно, что с вами в контакт никто не входит: вы же совсем слушать не умеете.

Какие космические корабли? Что? меня в корабль? А вот, интересно, за каким предметом меня в корабль, да еще в этот. Он же даже не стационарный. Что? Корабль — чтоб летать? да вы обалдели. На вашей Земле все сумасшедшие, или только лично вы? Зачем мне летать, мы же о контакте беседуем! — о КОНТАКТЕ. А не о ПОЛЁТЕ. Вы хоть понимаете, что это разные вещи?
Совсем?

Ну как вот есть живое, а есть оранжевое, понимаете?

Летать — это перемещаться, не упираясь в поверхность. Мало того, что я сам по себе неотделим от Эмитты… ну, представим, что какая-то часть меня, вроде вас, способна носиться по планете… как вы там говорите? — а, лично. Так это ж все равно опасно! Мчаться куда-то, а мало ли что. Летать, ну надо же. Не упираясь… без страховки… летать… это одно.
А контакт — это то, чем мы сейчас с вами пытаемся заниматься, понимаете?
НЕ полет. РАЗГОВОР.

Нет, я не ору.
Мне, собственно, и нечем.

Да что ж вы свою ментальность выдираете-то все время? Я уж подстраиваться устал. Что значит, «думаю о другом»? Вы вообще не думаете, а только вспоминаете, чувствуете, надеетесь — и все время это перемешиваете. Слово у вас такое есть… ща… а, вот, нашел: калейдоскоп. Перемешивалка такая. Бессмысленная.

Что значит — обидно? Я просто адекватное понятие подбирал.

Как это я безмозглый студень? Не понимаю… А что такое — с горчицей? Меня с горчицей? Зачем? Ах, лучше с нуль-бомбами? А это что такое? Непонятности прямо сплошь… Да не дергайтесь вы, мы же просто общаемся. Куда полетело? Ну и пускай себе полетело, я при чём.
Ах, к нам полетело?
Тем более. А чего ждете-то, не понимаю? Чего-чего? Извинений, и тогда остановите? Нет, вы точно ненормальный: зачем же останавливать. Спасибо как раз: мы поймаем, изучим… потом вернем… быстро, конечно, не волнуйтесь! да, и точно — это обязательно… нет уж, пусть летит. А я говорю, пусть. Пожалуйста! Пусть! Прошу вас! Интересно же!

Эх, ну что за цивилизация такая, лишь бы поперёк сделать… забрать игрушку…

О Вселенная, как же я от вас устал! Пожалуй, я лучше ещё лет через сто к вам на связь выйду.
Счастливо!

Внутри

Это было летом.
У меня кожа очень светлая, и я почти не загораю — вот сгораю легко, это да. А потом попросту покрываюсь веснушками, что меня ничуть не украшает. Так что любая прогулка, на которой я оказалась недостаточно бдительна и не проследила за тем, чтобы хорошо прятаться от прямых лучей солнца, чревата неприятностями — саднящей и чешущейся шкурой, не дающей ни сосредоточиться, ни нормально выспаться.
И вот однажды ночью, после того, как мы провели с детьми почти день на свежем воздухе, я проснулась от дикого ощущения чесотки и боли вверху живота. Было ощущение, что кожу жгут паяльником.
Меня это не удивило: «опять сгорела», — вот что подумалось. Уснуть не было никакой возможности, верещать вслух не позволяли условия: мы все тогда жили в одной комнате. Я встала и прокралась в ванную, стараясь не разбудить ни свое семейство, ни родителей.
Взгляд в зеркало меня изумил. Ничего похожего на солнечный ожог не было. Зато было что-то… непонятное. Небольшая чуть синюшная припухлость — совсем небольшая, и огромное покраснение вокруг. Так выглядят у аллергиков укусы насекомых.
Но я не аллергик.
И меня никто не кусал.

Тут мне кое-что вспомнилось. Кожа на этом месте раньше уже неоднократно побаливала. В первый раз как раз после ночной прогулки в доме отдыха, как бы ни на следующий день.
Это была не совсем обыкновенная прогулка.
Весь день накануне болела голова. Мучило странное ощущение заторможенности мыслей и неопределённости чувств. Долго не удавалось уснуть, я ворочалась, мне не хватало воздуха, — и, наконец, совершенно ясно поняла, что срочно хочу пройтись. То есть нет: не хочу, а мне необходимо, как магнитом тянет. Так, наверное, тащило моряков к острову сирен.
Потом мне так и не удалось толком восстановить, что случилось. Странно, но факт: в номер я вернулась под утро, целая и невредимая — и совершенно ничего не помнила. Да, кто-то, кажется, попался мне навстречу. Но вот кто? И что я делала больше трёх часов на тропе для лечебной ходьбы, пройти которую можно минут за пятнадцать… Осталось смутное воспоминание о чём-то пугающем. Однако любая попытка сосредоточиться и припомнить конкретику вызывала приступ сильнейшей мигрени. Пришлось бросить: у меня нет ни малейшей склонности к мазохизму.

С тех пор с периодичностью раз в два-три месяца на меня нападала охота к перемене мест. По ночам неожиданно и остро накатывало желание уйти из дома — сейчас же, немедленно и во вполне определённом направлении! Я боролась с этим диким чувством, логически доказывая себе, что такой необходимости нет и быть не может.
Помогало? В какой-то мере! Правда бывало, что я останавливалась уже на улице.
Один раз в пяти километрах от дома.
Я списывала происходящее на неудовлетворенность собой, на поиски смысла жизни и чёрт знает ещё на что! Хотя втайне сомневалась, что мне настолько плохо, ведь всё отлично ладилось. Счастливая семья, интересная работа, — даже придраться не к чему. Хоть на сознательном, хоть на подсознательном уровне.
И почти всегда после таких эскапад на животе появлялась сыпь! Кажется.
Впрочем, тут я сама себе не поверила и сразу выкинула из головы сумасшедшую мысль. Какая могла быть связь между странными душевными порывами и зудящей крапивницей? Ерунда же явная.

Пощупала пальцем припухлость. Там как будто было что-то твёрдое, оно слегка двигалось при нажатии, словно под кожей (или в глубине её — я не сильна в анатомии!) что-то перемещалось. Маленькое. После этого «эксперимента» чесотка и боль стали еще невыносимее, а краснота ярче, и ореол начал расширяться. Это «что-то», которое было внутри, вызывало неслабое раздражение.

Я человек не слишком импульсивный, но тут вдруг меня взяло возмущение. Что бы это ни было, надо было срочно, сию секунду от этого избавиться!
В тесной ванной заняться извлечением из собственного организма непонятных излишеств нечего было и думать.
Так что я перешла в кухню, взяла в коробочке иголку, прокалила её на газу (тогда мы жили в доме, где были газовые, а не электрические плиты), и решительно всадила в живот!
Странно, но оказалось, что это совершенно не больно.
Кровь тоже не потекла.
Острие на глубине около сантиметра упёрлось во что-то твердое. То есть — совсем твёрдое. Не как в деревяшку или кость, а как в стекло, например. Или в металл.
Я двинула «инструмент» по обнаруженной поверхности. Край твердого предмета оказался рядом. Поводила иглой в разные стороны. Похоже, причина раздражения была не круглой, а плоской. Небольшой такой квадрат — миллиметров восемь или даже меньше. Резать кожу бритвой или ещё чем-нибудь показалось страшно. Поэтому я всадила иглу у самой границы нащупанной штучки (вот это уже было и впрямь неприятно!), подцепила её, и дёрнула что было сил!
Через несколько секунд у меня на ладони лежало нечто. Оно блестело, но не как металл, а скорее как металлизированная пластмасса, если такая существует. Словно бы металлическое сердечко мягко мерцало из глубины полупрозрачного кубического, совершенно чистого и сухого, тельца. И с граней этой штуки тянулись во все стороны тонюсенькие металлические нити, уходящие ко мне в тело.
Я не напугалась. У меня вообще нервы-то крепкие. Но удивлена была сильно, не скрою.

Подумав несколько секунд, положила блестящий кубик на стол, поставила на него тяжелый чайник с водой (ещё подумала почему-то: как бы не раздавить!) и со всей дури рванулась к двери.
Это оказалось трудней, чем я думала. Чайник покачнулся и чуть не упал на пол. Пронзила острая боль, такая, как от электрического разряда — вернее, как от множества электрических разрядов. Похожее ощущение бывает иногда при неудачном ударе локтем. А тут меня вот так «прострелило» по всему телу — в руки, в ноги, в спину и шею, в уши даже.
Ужас!
Я упала на колени и с трудом перевела дух.
В голове шумело. Перед глазами дрожало красно-оранжевое марево. На долю секунды показалось, что мне прямо в лицо сверкнули жёлтым светом два круглых яростных глаза и блеснула частоколом острых зубов широкая оскаленная пасть. А потом нечто длинное и быстрое змееобразным движением метнулось в форточку. Возможно, это была всего лишь мгновенная игра света и тени?

Зато со стола из-под чайника свисали оборванные блестящие серебром ниточки, а на животе алела большая капля крови. И больно больше не было.

Вот, собственно, и всё.
Через час на этом месте была болячка, а дня через три остался небольшой белый шрам в виде звездочки, который через несколько лет почти совершенно сравнялся.
Саму непонятную штучку я хотела сохранить. Хотя бы для того, чтобы потом рассмотреть в микроскоп — в три ночи заниматься этим как-то не тянуло.
Но ничего не вышло.
Я достала спичечный коробок, высыпала спички на блюдце. Потом сняла чайник с непонятного предмета и хотела смотать висящие до пола «нити», чтобы упаковать их поаккуратнее. Но не успела даже прикоснуться: неожиданно крохотный предмет вспыхнул почти прозрачным бело-зеленоватым пламенем, потом словно искры пробежали по тонким отводкам — и всё. Осталась лёгкая оплавленность размером меньше полутора сантиметров на пластике крышки стола, и крошечная кучка совершенно невесомого пепла — который разлетелся от движения воздуха, едва я протянула руку.

Между прочим, уже теперь, через много лет вспоминая странный случай, я сообразила, что приступы ночного желания бежать в определённом направлении, не задаваясь вопросом, зачем и почему, после этой истории не повторялись. Словно я опустела. Нет, не так: словно обрела потерянную было свободу. Стала самой собой. Или пусть даже не собой, но похожей на прежнюю. Словно из моих мыслей и чувств ушло что-то лишнее, что-то сбивающее и навязывающее. Чужое…
Есть тут взаимосвязь?
Кто знает.

Вы бы ещё спросили, что это было!