Не блудный сын

Это случилось в Тот день.
Когда отец доходчиво объяснил мне, насколько блудный сын, забравший и растративший свою часть семейного достояния, дороже ему, чем тот, что все время был рядом, помогал, поддерживал… Чем тот, который работал в поле и на винограднике как приговоренный! Постоянно отказывал себе во всем, дабы только лелеять родительскую старость…
Именно в тот день, когда я узнал, что всё — для брата, легко и со смешком бросившего отца и мать, дом и хозяйство. Для наплевавшего на сыновний долг великовозрастного ребенка ничуть не жаль ни лучшей одежды, ни пира горой и упитанного тельца. А для меня жаль — ибо куда я денусь?
В тот самый день меня охватило ощущение неважности всего того, к чему я стремился всю жизнь.

Безразличны стали! Безразличны! и добродетель, и путь праведных, и даже самые Небеса!

Я ответил отцу:
— Понятно. Будь счастлив, пап, — это было сказано искренне, я действительно от души желал ему счастья. Только уже без меня. Я не чувствовал в себе сил разделять их семейные радости. К которым вдруг оказался непричастным.
Нет, даже не так. Скорее, чужим и ненужным. Нелюбимым.
У меня не было такого желания — навязываться. Поэтому я ободряюще улыбнулся и повторил:
— Будь счастлив, хорошей жизни. Прощай.

Домой не зашел.
Вещей не взял.
Мне не была нужна никакая выделенная доля: со мной мои руки и умения — и довольно. Не я вычеркнул себя из семьи, я только заметил этот факт. И признал его, хотя, похоже, несколько поздновато.
Это лучше, чем никогда.
Вначале было горько, и в груди ворочался непонятный косматый комок. Но с каждым шагом, отделявшим меня от родных мест, дышать становилось легче.

Не видать мне Небес… Наверное, теперь не видать… Но горечи нет, напротив.

Вокруг расстилаются луга и виноградники, бродят тучные стала, пахнет то пылью, то дождём, я чувствую солнечные лучи на своей коже… Мне улыбаются встречные девушки и кивают почтенные отцы семейств.

И душа моя поёт.

 

Разноцветки

Я звала их "разноцветками". Они были такими разными с самого начала! Они такие разные сейчас!

Дочка — рыжеватая, со светлой прядью, с веснушками на щеках, огромными, широко распахнутыми светло-карими глазами — тонкая-звонкая, хрупкая, маленькая и всегда уверенная, что она все сама знает и вообще самая умная. И регулярно подтверждающая эту уверенность достижениями… на работе. А в любви вечно дико легкомысленная и не вполне удачливая.

Старший сын — черноволосый, худой, жилистый, широкоплечий, выше среднего роста, со сверкающими черными очами и длинным носом — настоящий казак! всегда веселый, легкий, с широкой улыбкой, кажущийся легкомысленным, но твердо знающий, что ему нужно, умеющий работать руками и отлично и быстро соображающий, зачем и как… Балагур и шутник, певец и музыкант, рисовальщик…

Младший — светловолосый зеленоглазый северянин двухметрового роста, интеллигентный, очень умный и знающий, но не афиширующий ни того, ни другого, серьезный, спокойный, большой любитель долго молчать, а потом сказать твердое нет… закрытый, идущий каким-то своим неведомым путем в мыслях и действиях — путем, даже понять который непросто со стороны — но который неизменно приводит его к поставленной цели.

Забавно было наблюдать, как эти трое, еще совсем малыши, взаимодействовали. То спорят до драки, то обнимаются, то весело играют, то устраивают спектакли для нас, родителей. Понимание с полувзгляда… как? ведь так непохожи друг на друга! Мне и самой-то, взрослой, не так легко было вас понять! и всегда, при любых трудностях и проблемах — сразу спина к спине, и единым фронтом…

Потом они росли. Один за другим вступали в трудный подростковый возраст. Влюблялись. Менялись. Взрослели. Какое тревожное время. Эта серия "первых любовей" с неизбежными разочарованиями, эти попытки встроиться в жестокий взрослый мир, еще не понимая, насколько он отличен от виденного в фильмах и прочитанного в книгах…
Сколько выкурено сигарет, стоя на балконе и глядя на дорогу, боже ты мой! сколько истрачено батареек, чтобы слушать это вечное "абонент недоступен", сколько выпито валерьянки и пролито слёз… А они приходили в полночь, а то и к утру, и от них пахло чем-то незнакомым, и они рассказывали, что с ними случилось… иногда, чаще — нет… и оставалось угадывать только по выражению глаз — то мечтательному, а то горькому… Прошло и это…

Три взрослых человека. У двоих — свои дети.
А я смотрю на них, и снова вижу тех троих, маленьких разноцветок… Три детские головенки — рыжую, черную и золотую, три пары глаз — карие, черные, зеленые…

Дорогие вы мои! Разные! Как же я вас люблю — и как горжусь тем, что вы выросли достойными, благородными и умными людьми.
Честное слово, как три мои когда-то не написанные диссертации… только гораздо, гораздо лучше…

Плывущая во времени


Море только называлось Белым. На самом деле оно было серым, как мокрый асфальт. От него веяло прохладой и всепроникающим йодистым запахом водорослей. Было необыкновенно тихо, лишь под ногами хлюпало. Тёмный влажный песок, весь в крестиках птичьих следов, тянулся вдоль воды гладкой широкой лентой, отмечая полосу прилива. Берег поднимался крутым травянистым косогором. Наверху росли деревья — берёзки и сосенки, искривлённые, с кронами сбитыми на одну сторону, словно изжёванными ветром. Старая деревянная пристань, выбеленная солнцем и солью до седины, завалена ящиками, баллонами и рюкзаками. Всё неоднократно проверено, подсчитано и отмечено в списке. Оборудование, консервы, личные вещи… и ещё я, студентка-практикантка, мечтавшая о романтике северных морей… вот тебе романтика: вокруг ни души, вертолёт мой улетел, торчу здесь уже битый час, и никакого намёка на экспедиционное судно, которое должно было меня ждать!

А начиналось всё так…

Продолжение

Туманный поворот

Стоп-сигналы выстроились длинной мерцающей вереницей, похожей на рождественскую гирлянду. Огоньки расплывались. Ломило предплечья, зябла спина, и невыносимо сводило пальцы на правой руке. Рая повела подбородком вправо-влево и решительно свернула к обочине. Вышла на пронизывающий ветер, потянулась, хрустнув суставами, оглянулась по сторонам в надежде увидеть кусты, или на худой конец, хотя бы кочку, поросшую крапивой и лебедой. Напрасно. Дорога шла через широкое, едва зазеленевшее, поле. Делать было нечего. Достойное окончание этого дня… Она обошла «ласточку», отворила обе правые двери и присела между ними, слегка поёживаясь: не столько от смущения – что уж теперь! – сколько от холода. Потом, то и дело потирая руки, вернулась в салон, достала термос и открутила крышку. Кофе был обжигающе-горячим, чёрным и горьким, как раз таким, как она любила.
– Рая-Рая-Рая-Рая… Ты пьёшь кофе, чёрный, как отчаяние, горячий, как любовь и горький, как жизнь…
Продолжение

А снег всё кружится за окнами

и не надоедает же.
Рано подводить итоги, зима еще не ушла. Март заканчивается, а толку?

Где-то господин Гор потирает ладошки, прикидывая, сколько наварил на самопальном мифе о глобальном потеплении. Не могу за него порадоваться: чересчур огорчаюсь за себя, за свой дом, постепенно утопающий в белизне. До окна ей осталось чуть-чуть. Скоро вместо сугробов будет виден просто белый прямоугольник…

Раньше я видела лес, сад, скамейки, замерзший пруд. Заснеженную лужайку, простроченную звериными и птичьими следами. Всё украдено белизной. Несколько прутьев и вершина елочки, похожая на ершик для мытья посуды. Что сталось с животными и птицами, не знаю. Но отчего-то не хочется выяснить это на собственном опыте.

Тишина… Снег…

Лицо. Скульптурные скулы, надменный изгиб губ, нахмуренные брови… Смотрит мимо… Померещилось, конечно — мало ли, в какие узоры складываются белые точки снежинок! Правда, случайные фигуры, сложенные летящими по ветру хрупкими кристалликами долго не держатся, не должны. А это лицо не исчезает… Фантазия? Галлюцинация?
Что же ещё, — думаю я, пытаясь успокоиться. — Наверняка просто представила себе… это лицо знакомого… нет? тогда просто виденного когда-то и где-то прохожего…

Он словно услышал эти панические, оправдывающиеся мысли. Улыбнулся снисходительно и посмотрел на меня. Глаза в глаза. Его зрачки были серыми, а радужка белой… показалось вдруг, что я лечу, а впереди — два бездонных, чуть искрящихся, тоннеля, полных сумеречного морока… что каждый из них запросто вместит мою маленькую, безвольную фигурку!

Но нет. Я всё ещё стою у себя в комнате, возле окна. В тепле. В безопасности.

Или не совсем?

Он округляет губы и прищуривает глаза. Напрягает щёки. Сейчас, сейчас дунет! Прямо в моё окно!
Что тогда случится?

Я поспешно задёргиваю шторы, бегу к выключателю — надо зажечь свет! — по пути врубаю на полную мощь музыкальный центр. Мне не страшно! Чего мне бояться, я дома! Ещё одно поленце в камин — нет, лучше два, — что мне сделает легкий летящий снег, фантазия, галлюцинация?!

Только… почему так тихо — я же включила музыку? Свет… он какой-то тусклый, синеватый… нет — это не от люстры, это из камина. Пламя кажется синим и не двигается, а только слегка мерцает. Крохотная искорка. Среди прочих…

Нет, мне не холодно. Легкие снежинки щекотно ударяют по коже. Ветер закручивает и слегка шевелит пряди волос. Интересно, чего я так боялась?

Гладкая белизна внизу, серые разводы туч вверху, — а мы рядом, мы скользим по величественной, движущейся, но неизменной белизне. Я улыбаюсь другу, а он мне, и наш мир прекрасен и вечен.

Разве что… разве что маленький, нелепо торчащий мезонинчик внизу… нет, уже одна крыша! только труба!
Эта кирпичная нелепость портит весь вид!

Я набираю воздуха и дую, дую прямо на это безобразие. Снег послушно летит…
Вскоре уже ничто не нарушает гармонии мира.
И не нарушит.

У костра

Лесная тишина нисколько не похожа на городскую. Где-то в вершинах сосен бродит ветер, с озера доносится плеск, далеко на болотах кричат гуси. А у костра — спокойно и уютно. Трещат угольки, огонь бросает на лица красноватые отблески, по поляне пляшут тени, в котелке весело побулькивает кипяток. Нас пятеро. Старые друзья, в кои-то веки собравшиеся вместе. Из тех, с кем хорошо просто помолчать рядом.

Мы и молчали. До тех пор, пока Валентин — самый старший из нас, солидный, начинающий седеть у висков «настоящий полковник» — не сказал, немного приподняв, по обыкновению, правую бровь:
— Ребята, мы все тут не в первый раз. Хорошее место. Не знаю, как кому, а мне есть, что о здешних местах вспомнить. Я тут как-то даже с лешаком на брудершафт пил.
— Да ну, Вальк! — со смешком возразила Марта, когда-то краса и гордость нашей аэрологической лаборатории, а сейчас успешная бизнесвумен. Ещё бы. С такой нордически-сияющей внешностью и столь же светлыми мозгами, разориться, если и возможно, то очень трудно. — Любишь ты, солнце моё, заливать… Как только тебя столько лет терпит суровое военное начальство?
— Очень легко: я им доклады отправляю. А байки коплю к отпуску. Чтобы тебя порадовать.
— Что ж тогда ничего такого никогда не рассказывал?
— А стесняюсь. Веришь? — лицо полковника абсолютно серьёзно, только глаза блеснули… или показалось?
— Нет, нет! — наперебой закричали все. — Не верим! Скрывал, как обычно, всё самое-самое! Сейчас давай, начинай!
Семён — поджарый и взлохмаченный, до сих пор похожий на того студента-вечерника, который в двадцать лет собрал на радость отделу бумагорезку, работающую на одной хомячковой силе по имени Буська — кричал громче всех. Глаза и щёки его горели, ноздри длинного носа трепетали, чёрные кудри разметались по плечам — прямо аллегорическая фигура «энтузиазм». Не зря ему когда-то дали прозвище «Тысячеборец». Что очень нравилось всем младшим и старшим научным сотрудницам. Ибо отражало суть.
Мы с Петром, надо признать, не меньше прочих шумели, нам тоже хотелось послушать что-нибудь интересное.

Но Валя — это Валя. Его и вооружённые до зубов вражины никогда взять не могли, не то, что родная компания голыми руками! Он чуть помолчал, принахмурившись и глядя на языки пламени. Потом обвёл нас испытующим взглядом оливковых, в цвет камуфляжа, глаз и веско, нараспев, изрёк:
— Один в поле не воин, любезные мои. До рассвета-то далече, этак никакой командирский голос не выдержит. Я ж с чего начал? Мы здешние дебри насквозь прошли, и вместе, и по отдельности. Ну, вместе — так и вместе. А вот когда нет, так думаю, найдётся, что порассказать! Или только я такой счастливый? Так-таки ничего не происходило? Сел-поел-уснул-проснулся? Сроду не поверю.
— Правильно, вообще-то! — не выдержала я. По жизни самая нетерпеливая, вечно из меня слова сами выскакивают. Как зубы ни сжимай. И раскаиваться потом бесполезно, слово не воробей, вылетело — поймали. Как сейчас, к примеру.
— Ну что ж, Рыжик, начинай тогда, — великодушно разрешил Валентин сверхласковым тоном.
Я в надежде посмотрела на Петю. Но он только ободряюще улыбнулся, и достал из кармана трубку. Ничего нельзя было сделать! Оставалось чуть-чуть покашлять, посмотреть на освещённые последними лучами заката макушки сосен, потом на свои руки, затем с укором взглянуть в глаза хитрому полковнику, и приступить к рассказу.

— Помните, ребята, как все в нитку вытягивались в начале перестройки? У нас с Петькой тогда уже двое ребятишек было, мал-мала меньше… кушать, что характерно, каждый день просили. А ещё старики наши бедовали, и мои, и его — пенсий по полгода не видели! Да что я вам рассказываю, тогда все выкручивались, кто как мог. И цветами торговали, и пуделей стригли… Мы с Петром даже как-то раз в охоте на лося участвовали. Не будучи, увы, членами общества охотников. И без всякой лицензии. За это, надо сознаться сразу, мне стыдно не было. И не будет. Зарплату не платили, а при выборе между дорогими людьми и лосями, я выбираю родных. И любые «зелёные» могут сколько угодно толковать о любви к животным. В тот момент я их любила, но в основном с гастрономической точки зрения. Другого способа выжить у нашей семьи не было!
Охота прошла обыкновенно. История, которую я хочу рассказать, случилась вовсе не в лесу и не на болоте. А там, куда мы вышли из диких мест. Измученные непривычными долгими переходами, со стёртыми ногами и в пропахшей дымом костра одежде, зато счастливые и с добычей. На вокзале маленького городка в Новгородской области. Оттуда собирались на поезде отправиться обратно в голодную и хмурую столицу, к родным пенатам.
Дело было глубокой осенью, но погода стояла почти зимняя. Холод, ветер. Только снег ещё не лёг.
Мясо поделили на шестерых, по числу участников предприятия: два местных мужичка из деревни, мы двое, хозяин ружья (оно было одно, такие «охотнички» подобрались — сплошь мирные люди!) и проводник, хорошо знающий тамошние леса. До сих пор подозреваю, что он там и работал, егерем. Но утверждать не возьмусь, документов не видела. Тушу поделили, разрубили, упаковали, чтобы лосятина не подтекала, распихали по рюкзакам и отправились каждый к своему гнезду, к ожидающим кормёжки птенцам.
Итак, мы с мужем на вокзале. Там не топят — глухая провинция, времена тяжёлые. Нам это на руку, мясо не оттает. В огромном самосшитом рюкзаке Петра — тыльная часть лося. О-о-очень увесистая. Ставим багаж на пол и, потирая спины, отправляемся через просторный зал к окошечку, за которым маячит ватник кассирши.
— Эй, сынки! — слышится вслед старушечий голос. — Куды ж вы, а вещи-то? Ведь сопрут!
Я оборачиваюсь. Моя обветренная и чумазая физиономия нисколько не смущает бабульку-божий одуванчик: она явно продолжает пребывать в убеждении, что мы — «сынки». Сама обладательница дребезжащего дисканта весьма примечательна: закутанная в какой-то немыслимый чёрно-рыжий тулуп с лохмами по краям, в синем линялом шерстяном платке, с румяным морщинистым лицом престарелой феи карамели и добрым взглядом когда-то голубых, а теперь выцветших почти до бесцветности глаз.
— Эй, сынок! — она обращается уже лично ко мне, — забери мешок-то! Утащут!
— Не, бабуль, не волнуйся. Никуда не денется.
— Такой хороший мешок? Да непременно. Сама вот счас и унесу.
— Попробуй, бабушка.
Бабулька-одуванчик хватается за лямки и пытается оторвать рюкзак от пола.
Раз-два-ууух! Лицо её делается красным, потом задумчивым. Она бьет ладонью о ладонь, встряхивается, расставляет пошире ноги в войлочных сапожках «здравствуй, старость!» и пытается снова.
Раз-два-ууух! Глаза старушонки становятся круглыми, и кажется, приобретают исходную голубизну. Мы с Петей с интересом на неё смотрим и ждём комментариев. Они не задерживаются.
— Ну, млять, сыночки, вы и затарились! — изрекает старушонка заметно севшим голосом. — Идите с миром: не сопрут ваш мешок. Нет у нас в городе Жаботинских…
И садится прямо на пол.
Так что прежде, чем покупать билет, нам пришлось перетащить бабулю на места для ожидающих пассажиров и напоить её чаем с чёрствой булкой — из буфета, который, на счастье, работал. Просто для компенсации затраченной энергии. А ты бы до самого дома совесть мучила!
Не за мясо, конечно… мясо мы до весны ели. Да и вы тоже…

Я замолчала и подняла взгляд. Марта полулежала, пристроившись к надёжному Валькиному плечу, и глядела в небо, по которому уже просом рассыпались звёзды. Семён сосредоточенно тыкал в костёр палкой. Летели искры. Петина трубка давно погасла. Он слегка постучал её чашкой о землю — выбил остывший пепел, потом задумчиво погладил мундштук, и, светло и быстро взглянув на меня, усмехнулся в русые усы.

— Малыш, не смущайся. Выживание — закон жизни. Что было, то было, из песни слова не выкинешь, — сказал он. — Но зверью мы не враги. Правда. Вот как раз про животинку вспомнил…
Лет десять назад дело было. Мы тогда в первый раз вместе с мальчишками на рыбалку поехали. Решили: подросли ребятишки! Можно уже от бабкиных юбок ненадолго оторвать! Настоящий мир показать, наши просторы. Россию. Такую, как она есть, а не из окна московской квартиры.
Волновались, конечно. И они, и мы. Как без того! Что Рома, что Костя — дети асфальта. Траву, берёзы и тополя ещё видели, воробьёв, голубей, кошек-собак… Прочие знания о природе — чисто теоретические. Плавать, и то в бассейне учились, — поди, уверены, что вода обязана хлоркой пахнуть.
Охи-ахи начались, ещё когда по Ленинградке ехали. Всё их удивляло: и покосившиеся заборы, и серые подслеповатые деревянные домики, и девицы в мини по обочинам, и тётки, что чаем с пирожками, яблоками и всякой всячиной прямо вдоль дороги торгуют. А уж когда прямо посреди деревни бетонка закончилась! Я за трактором побежал, дальше там, сами знаете, машина не пройдёт. Вернулся — спорят. Роман толкует, что тут на конях ездят, а меньшой не верит: не ври, мол, тут любая лошадь ноги переломает, по таким колеям… Молодо-зелено, не знали, каков путь за околицей — небось, не хаяли бы зря этот!
Ну да ладно. Добрались до озера, палатки поставили. Янка — Петя кивнул в мою сторону — макарон с китайской тушёнкой наварила. Поели и спать завалились. Причём я парням на всякий случай ещё раз повторил то, о чём по дороге говорил раз десять. Чтобы от лагеря — ни-ни. Что в тутошних лесах и болотах неделями плутать можно! А кроме того, что озеро протянулось с севера на юг, и длина его почти десять километров. И мы на восточном берегу, почти посередине. Так что чуть засомневался, где лагерь — дуй на закат, не ошибёшься. У воды-то найдёшься быстро! Пацаны покивали — и в палатку. Мы им отдельную поставили, рядом с нашей. Как большим.
Наутро проснулся рано. В лагере тишь да гладь, все дрыхнут. Сварганил костерок — хворост с вечера остался — вскипятил воды, выпил кофе с сухариками и сел снасти разбирать. Тепло, хорошо. Радуюсь, что с погодой повезло. Примерно через час подгребает заспанный Ромка и спрашивает:
— Пап! А где Котик?
Я остолбенел.
— Что? Как где?! В спальнике должен быть!
Побежал, заглянул в ребячью палатку — нету! В нашу — тоже! И сапог Костиных не видно, только куртка валяется. Растолкал жену.
— Меньшой пропал!
Бегали по лесу, кричали, свистели, по котелкам били — никого! Романа вдоль берега отправил, смотреть, не сидит ли где малой, всякое бывает. Вдруг задумался и не слышал наших воплей. Или пошутить решил. Яну в лагере оставил — на случай, если чадо, на счастье, вернётся. А сам пошёл следы искать. Нашёл, довольно скоро… Они вели в противоположную от берега сторону, к болоту — и терялись в тростниках. Ну, хоть не к топям. Я вернулся в лагерь, натянул болотники, вырезал слегу и отправился искать сына. Жену не взял, её саму впору было к фельдшеру тащить, дрожмя дрожала. Договорились, что она будет в костёр зелени подкидывать, для дыма. Чтобы издали видно было. Вроде как ориентир для Котика и знак мне.
Для себя решил: если часам к четырём-пяти парня не сыщу — пойду в деревню, свяжусь с властями, надо будет поиски организовывать. Уж и клял себя за отдельную палатку! Не передать!
Всё болото прочесал. Набегал, наверное, километров тридцать! И хоть бы! Даже на топи сходил. В том году на всё болото это единственное опасное место было, сушь стояла. Обошёл вокруг. Кабанов спугнул. Лосиху видел. Следов сына там как раз не было, слава богу. Часы в горячке кокнул. И всё время в небе столб дыма маячил. Жена травы не жалела, стало быть, не воротился Костя.
Судя по солнцу, мне пора было двигать в деревню. По правде говоря, сердце здорово щемило. Места дикие, одна деревенька, и та не близко, а в лесу — змеи, звери! Тут же даже волки водятся! Правда, летом они сытые — но мало ли!
Заторопился к лагерю. Пру как танк, только топот стоит. Обгоревшую физиономию дерёт, слегу бросил — по сухому мху ни к чему, пыхчу уже, как паровоз, потный весь, аж пар валит! Зверьё, поди, разбегалось! И вдруг слышу — вдалеке словно бы собака лает. Ушам своим не поверил: откуда? До жилья больно далеко. Остановился, прислушался. Точно, пёс! На болоте! Гримпенская трясина вспомнилась. Жутко стало. Может, и не из-за гавканья, а просто остановился и задумался, впервые за день… Ноги сами повернули обратно, на этот звук. Интуиция, что ли, сработала? Где друг человека — там и сами люди. Может, видели мальчонку, или хотя бы след какой. Охотники — народ внимательный.
Бегом бежал, боялся, что псина замолчит — ищи-свищи тогда! Притормозил, только когда в боку закололо, минут через пятнадцать-двадцать. Место было знакомое, мшаник такой, весь заплетённый тонкими веточками клюквы с зелёными бусинами ягод. Я там уже побывал, утром ещё. Лай слышался совсем рядом, за полосой кустарника, и приближался. Через мгновение из путаницы ветвей, как раз в том месте, где и я сквозь них пробирался, вывалилась спаниелька. Уткнувшись носом в землю, словно по моему следу. Русская — такая белая, с черными пятнами и с длиннющими ушами. Тощая-тощая, с мосластыми лапами, и ребрами как стиральная доска. Но не от голода, шерсть у неё блестела. Просто — старая. На черных пятнах седины полно. Подбежала с восторженным визгом, ткнулась в ноги, громко зафыркала, принюхиваясь. Головы не поднимала, вроде как глядеть не хотела, но приветственно поднятый хвост так и мотался! Она даже подпрыгнуть пыталась, бедолага, да где там, в её-то возрасте. Такая неприкрытая радость меня удивила, псина как будто нашла меня. А зачем бы я ей?
И тут кусты затрещали. И неуверенный охрипший голос сынишки:
— Папа…
Костя уснул прямо у меня на руках. У меня тоже силы как-то разом закончились: еле дотащил до лагеря десятилетнего мальчишку.
Ромка и Яна сидели у костра, прижавшись друг к дружке как два птенца, пахло валокордином, и ни один не плакал. Хотя подбежать ко мне не смогли — только смотрели и пытались улыбаться. А возле дымящего чернотой костра лежала целая груда папоротника и осоки.
Старая псина пришла в лагерь со мной. Она вежливо дождалась, пока мы разденем и разуем Котика, протрём спиртом и намажем кедровым бальзамом его сбитые в кровь ноги (он только морщился, не просыпаясь) и устроим в палатке. А потом подошла, виляя хвостом и слегка припадая на усталые лапы. Я взглянул ей в морду — и ужаснулся. Оба глаза были закрыты бельмами. Вот почему она даже не пыталась смотреть, только нюхала! Впрочем, похоже, слепота не слишком мешала ей жить: собака сразу же нашла тушёнку, которую я выложил для нее в миску, с аппетитом поела и улеглась возле костра. Она тоже очень устала, разыскивая меня по следу. Как она догадалась, что сына надо вести именно ко мне? Может, что-то общее в запахе? Не знаю. Знаю только, что она спасла нас от большой беды. И что мы никогда её не забудем!
На следующий день мы со Спасительницей — да, а как же ещё мы могли её назвать! — пошли искать хозяев. Вернее, это она пошла домой, отдохнув. А я — с ней. Всё же не близко, по пустошам… вдруг волки? И, знаете, ребята, как далеко она, оказывается, жила? Километрах в пятнадцати, на другой стороне болота! Там, в сторожке, дедок жил… Но это совсем другая история, а про Спасительницу — всё.
На следующий год, когда мы на озеро приехали, я лесничего-то видел. Но его собаки уже не было в живых.

Пётр снова достал трубку. Валентин молча протянул ему краснеющий угольками дымящийся сук. Семён же привычным движением запустил пятерню в буйные кудри, растрепав их ещё сильнее, и заулыбался. Оглядел всех по очереди, полковника ткнул локтем в бок, нам с Петей подмигнул, Марте состроил глазки. И заявил:

— Ну, мне супротив вас по части приключений – «как плотнику супротив столяра». Со мной вечно только глупости случаются! Зато много. Вот взять, к примеру, позапрошлый год. Тогда живая природа, собачья порода и пташки-замарашки всыпали мне по самое «не балуйся».

В августе девушку на озеро пригласил. Красивую — до тебя, Мартуль, ей, конечно, далеко, но всё же весьма и весьма! Глазки голубые, носик курносый, беленькая такая, длинноногая! Имя тоже подходящее — Света. Да. Думал, может, всерьёз у нас закрутится.
Прибыли, палаточку поставили, вечером по берегу погуляли. Она радовалась, как дитя: как же, цветочки-бабочки, белки-зайчики! Потом костерок запалили, сидим, чаи гоняем. Закат, небо всё расписное — прям крыло жар-птицы, красотища! И тут на болотах, вдалеке, волчья стая запела. Ну, поют и поют. Красиво, между прочим, не хуже академического коллектива! Мощно так, на множество голосов, с перекличкой, с подголосками! Света слушает, улыбается, а потом и говорит:
— Откуда такая музыка? Тут что, монастырь какой-нибудь рядом?
Я, о дурном не помышляя, отвечаю:
— Не, Светуль. Это волки. Они в июле-августе поют частенько, настроение у них сейчас хорошее: дичи много, жирная, удирает медленно. Прибылые за полтора месяца подросли, окрепли, бегают уже, переярки и матёрые сменили логова. Семьям хочется показать свою силу! Вот и исполняют хоралы «а капелла». Другим стаям на назидание, чтобы знали: угодья заняты. Ты только послушай, чудо ведь! Как выводят! Во — это матёрый, басом: «у-уоо, у-ууу-ооо», а это — старшая волчица: высоким тенором, в два колена. Вначале «уу-у-у», потом короткая пауза и с новой силой «о-о-а»! Здорово-то как! Щенки ещё не поют, так, подтявкивают, а подростки…
Смотрю, а моя красавица коленки обняла, съёжилась, бледная вся, губёшки дрожат и глаза как две склянки со слезами. Правда, моргают. Ну, я к ней, конечно! Обнял, давай успокаивать: не волнуйся, да они сюда, на берег, не ходят, да они хорошеньких не едят… с тем мы и спать отправились.
Дальше — больше. С вечера не заметил на сосне возле палатки гнезда сапсанов. А оно там было! Так что проснуться пришлось чуть свет, от звонкого «кьяк-къяк-кьяк!» прямо над головами. И следом — смачный шлепок по натянутому капрону полога! Мы переглянулись, и пулей вон из палатки. Смотрим — красоты домик стал неписаной: весь верх в белых кляксах. Света поморщилась, платочек из кармашка достала и оттирать собралась. С зубочисткой на бульдозер. Ой, некстати сунулась! Потому что тут снова раздался радостный клич и очередной привет с небес угодил ей прямо по правому плечу! Вот никогда не предполагал, что девушки способны спиной вперед, с места и без всякой подготовки, на три метра сигануть. Потом… ну, что потом!
Плечо, конечно, отмыли. Пока ещё с шутками-прибаутками. Решили спиннинг побросать. То есть, что я порыбачу, а Светик на лодке со мной покатается, позагорает. Погода потрясающая. Ветра нет, на голубом небе беленькие барашки облачков, прямо как в мультфильмах. Достал свою резинку-двоечку. Жёлтая у меня, пижонская такая, да вы знаете. Надул быстренько. Весло собрал — байдарочным пользуюсь — и вперёд. От камышей до залива рядышком, пять минут, и на месте. Забросил я блёсенку раз, другой, воблер как живой на солнышке сверкает, водичка тёплая во все стороны брызжет, катушка трещит! Лепота! Девочка моя дуться перестала, пробует улыбаться.
Над нами чайки кружатся, она им рученькой машет, кусочки хлеба кидает… птицы в драку, конечно. А я тоже увлёкся, особого внимания не обращаю: местечко там больно уловистое, у меня окушок за окушком берёт. И надо такому быть — спикировала одна из чаек на «вкусную» блесну! Схватить «рыбёшку» попыталась. И прочие за ней, толпой! Так и посыпались в воду, орут, воду взбивают покруче миксера! Чувствую: всё, отловился. Потянул осторожненько, а леска нейдёт. Через несколько минут шум-гам на воде вроде униматься начал. Большинство белопёрых скандалисток отплыли в сторонку и зависли поплавками на зеркале. А одна так и бьётся, так и кричит, и крылом молотит. Подгрёб поближе. Смотрю, бедняга вся леской обмоталась, на боку лежит, только дёргаться и может. Хоть и разбойница, а жалко! Только в лодке ничего с ней не сделать. Распутывать не даст, дикая, и клюв долото-долотом! А если ножом снасть разрезать — пораним. Я, недолго думая, снял футболку, завязал ворот шнурком от кроссовки, изловчился и подцепил белый комок как сумкой. Ну, с таким подарочком в руках грести невозможно, пришлось мне подругу напрячь. А чайка, конечно, выскочить норовит, клюнуть, кричит! И амбре от неё, скажу я вам, совсем не Шанель. Несвежая рыба и птицеферма, два в одном! Светик мой сидит, губы кусает, но свёрток не выпускает. И потом держала, на берегу, пока я ножницами щёлкал, а чайка клювом. Отвернувшись, на вытянутых руках, но бережно и крепко. До конца операции, благодарности за которую от пациентки мы не дождались. Фрррр — и всё, и след простыл.
А Света схватила шампунь, и к озеру. Не меньше часа в камышах плеск стоял. Надраилась до блеска, даже этот невыразимый запах смыла. Почти исчез. Не, ну слабее стал, точно говорю! А потом выходит и спрашивает:
— Интересно, а откуда тут взялся кот? Мы же от деревни шли, шли — целых полдня!
Я ей объясняю:
— Что ты, милая. Откуда здесь коту быть. Показалось тебе.
— Да как нет, там же на песке следы, в точности, как у моего Барсеньки! Только немножко побольше!
— А-а-а, — говорю я, — так это не кошка. Это, скорее всего, рысь ночью попить приходила. Надо же ей водички полакать. Просто она нас боится меньше, чем волков!
Тут девочка моя и кинулась собирать вещи. С неё приключений хватило…
К вечеру кое-как добрались до деревни, сели в машину. Света торопит, скорей да скорей. Ну и постарался я «скорей»: по грунтовке. Думал путь спрямить. Как же! Пяти километров не отъехали — сели на валун, который в сумерках в глаза как-то не бросался. Да так хорошо сели, что пришлось за трактором бежать. Пока авто сдёрнули, пока что, часа два проваландались. Совсем темно стало.
А камней тут много, на каждом шагу! Да сами знаете. Морена. Ледник в древние времена проходил. Словом, никакого желания не было дальше дорогу проверять: нет ли ещё булыжника-другого? Так что заночевали.
Поле вокруг. Звёзд полное небо. Сплошная романтика! Только наслаждался мне ею уже в одиночку пришлось. Светлана спала и хмурилась во сне. Пропал отпуск.
Хорошо хоть, чайку спасли. Есть чем утешаться!

Семён запахнул на груди воображаемый плащ, изобразил лицом вселенскую печаль и заломил руки жестом провинциального трагика. Мы рассмеялись. Только на Марту весь этот артистизм, кажется, не произвёл впечатления. Сёма испытующе посмотрел на неё: Марта сидела прямо, расширенными глазами уставившись куда-то в пространство. На фоне тёмного леса её пшеничные волосы, освещаемые дрожащим оранжевым светом, казались почти такими же рыжими, как мои, а в зрачках танцевали огоньки. Пауза затягивалась. Наконец, наша синеокая Фрейя судорожно вздохнула и чуть откинула голову.

— Да, друзья, всякое может случиться с человеком вдали от дома. Заранее не знаешь, как что повернётся. Приключения потом хорошо вспоминать. Когда уже всё. Тогда — отчего не порадоваться, какой ты молодец. А вот в то время, когда… Хотя, может, это у кого как…

Видели камень возле тропы через болота, недалеко от деревни? Большой такой, серо-розовый, на пригорке? Там ещё две плакучие ивы стоят, ветками его гладят… А близко — подходили? Да, я знаю, что там вереск и коряги… Я была там. Это могила, ребята. На камне написано: «Ты не дошёл, но мы теперь дойдём».
Нет, не в войну… Всего-то лет пятнадцать назад… Спросила, в деревне, кто там. Сказали: не местный, дескать, а ваш, москвич. Или, может, питерский. Они забыли. Только имя помнят: Алексей, «Алексей-божий человек». И вправду, сказали, добрый он был, не жадный: и снасть одолжит, и за стол посадит, и нальёт. Не один год сюда ездил с товарищами. Грибы собирал, ягоды, рыбачил; что-то в блокноты записывал, фотографировал много. Для себя, или для журналов каких, здешние не знают. А однажды у одного из местных рыбаков — замечали навес, в овражке у берега? Да-да, там, где ещё лодка перевёрнутая — случился аппендицит. То есть так скрутило — мочи нет! Мужик криком кричал. Алексей тогда приехал как раз пофотографировать, аппаратуры набрал. И с ним две женщины, Елена и Анюта. Одна почти ровесница, лет под пятьдесят, а вторая молоденькая — жена и дочка, как по всему. Старшая в деревню побежала, за помощью, по дороге вдоль озера. А фотограф с девчонкой больного в лодку — и к пристани. Жена должна была народ туда же привести. Тащить-то пешком тяжело, рыбак под два метра ростом, здоровенный, и сам с места сдвинуться не может. Вот гребут, а тот уж и глаза закатывать стал. Каждая секунда на счету! Причаливают, никого ещё нет. Анюта говорит:
— Надо ждать!
А отец ей:
— Мы-то подождём, а вот он — вряд ли. Может не дождаться. Так что лучше пойдём навстречу, всё же какое-то время выиграем!
Вы видели… Алексей почти дошёл. Ему нехорошо стало на том пригорке. И тут как раз и сельчане прибежали, и Елена, и фельдшер. Все к рыбаку, конечно! Уколов наставили, подхватили, понесли… А фотограф как сел, так и сидит. Жена подошла, он ей говорит: «Я уж дальше не дойду. Тут останусь», — и умер. У него сердце, оказывается, больное было. И на тяжести запрет — никоим образом, нигде и никогда… И знал он об этом отлично, только это его не остановило: человека выручал!
Рыбака спасли. Он и камень потом поставил, и надпись своими руками высек. И каждый год сюда приходит — вначале вместе с женой и дочерью Алексея, потом с ними и своим сыном, а последние годы только с сыном и Анютой…
Так я вот о чём, ребята… Ведь в тот момент о приключениях Алексей — не думал! О подвигах никаких — не думал! А мы теперь — вспоминаем и всё совсем по-другому видим. И, может, сами оттого незаметно меняемся? А если мы меняемся, то ведь и мир вокруг нас… Может? А?

По небу разливалась утренняя заря. Костёр догорал. Угли переливались всеми оттенками от малинового до жёлтого, кое-где над ними вспыхивали синеватые сполохи. Сверкающая россыпь сказочных самоцветов расплывалась у меня перед глазами и рождала маленькие радуги. Губы и нос покалывало, в пальцах рук и ног возникла слабость, и в груди что-то такое ощущалось, словно бы ворочался мохнатый комочек. Может, оттого, что жаром от костра тянуло, как от печки. Или вовсе не от этого. Не глядя, потянулась рукой в сторону мужа, и моя ладонь привычно утонула в его, большой и сильной. Стало лучше, но радужные круги не исчезли, а только задрожали и смазались.

— Эй, Рыжик, держи! — раздался над ухом голос Валентина, и передо мной возникла кружка. На дне плескался коньяк. Из неприкосновенной полковничьей фляжки. Командир не собирался рассказывать историю, оставив её до другого раза. Сегодня главное было сказано…
— За настоящего человека! — только и произнёс он. Мы встали.
— Мира и света! — это Сёма.
— Добрая память… — Марта.
— Вечности ушедшим, надежды идущим. — Пётр.
А я закивала всем сразу. Мы пили за наших ровесников, за тех, кто чуть старше или чуть моложе, — за всех, кто вместе с нами шёл сквозь время. За современников. За всех хороших людей!
Наступал новый день.

Журавлик в темноте

(В новелле использованы классические японские хокку. Авторы: Ёса Бусон, Косуги Иссё, Мацуо Басё, Найто Дзёсо)

Ласковые пальцы привычно проводят по моим ресницам, легко трогают щёку и на мгновение задерживаются у самых губ. Хочу открыть глаза, увидеть касающуюся меня… почему я уверен, что это женщина? Я не вижу её! Сомкнутые веки словно склеены сладким и не слушаются. Как всегда.
Желание и бессилие. Невозможность. Начало долгого дня.
Удаляющийся шелест шёлковых кимоно. Тишина. Влажный прохладный воздух.
Я глубоко вздыхаю и открываю глаза.

Надо мной — перекрещивающиеся балки, поддерживающие четырёхскатную крышу. Четыре деревянных столба по углам, стен нет. Четыре стороны света к моим услугам. С каждой клубится лёгкая кисея утреннего тумана. Звёзды уже погасли. Впрочем, откуда эта уверенность? Я не могу утверждать, что они были: никогда не видел звёзд из этой беседки. Почему-то верю, что они там, пока я сплю.
Множу сущности?
А что остаётся. Нужно множить, чтобы не сойти с ума, ведь того, что действительно есть вокруг меня — слишком мало.
Я помню, что увижу, когда встану. Между столбами — деревянные скамьи, нет, просто широкие доски, на которых было бы удобно сидеть, если бы я мог спокойно смотреть вниз. Пол беседки так надёжен на вид — он всегда застелен чистыми татами, не скрипит, не прогибается — но если сесть на скамью и заглянуть за край, то ничего не обнаружишь, кроме облаков далеко внизу, — белых, неспешно плывущих облаков. А над ними небо. Нет, не просто небо — великие Небеса! Залитые сиянием света. Который сейчас ещё слаб, но который всегда побеждает туманную мглу.

Я не знаю, куда уходит женщина, что будит меня. Разве что она растворяется в тумане и исчезает в облаках?

Туман, между тем, наливается розовым. Словно цветение сакуры в саду по весне!
Сакура.
Странно, здесь нет цветов. Откуда я знаю о них?
Вот первые блики пробиваются сквозь пелену, вот она тает, тает — и вот уже я вижу золотой диск Солнца, пустившийся в дорогу по воцарившейся синеве.
Солнце вышло в путь. Лучи его жалят, это рой золотых пчел!
Пора и мне.
Кожа лица натянута так, словно собирается лопнуть, это больно… пора!

Я оглядываюсь. Да, вот она. Зелёная маска. Выточена из дерева — тончайшая работа. Лежит на скамье с восточной стороны. Рука сама тянется за ней. Ощущение прохлады на лице и облегчения. Нежного-нежного. Как лепестки сакуры на щеках. Как рука женщины на ресницах. Любящей женщины. Прекрасной, как весна.
А вот и листок трехслойной сюаньчжоуской бумаги, кружа, падает к моим ногам. Я никогда не успеваю понять, откуда он, но я давно привык. Так всегда. Он с шелестом падает на татами. И рядом с ним — подставка, плитка туши, фарфоровая пиала с теплой водой, нефритовая тушечница и козья кисть. Это всё, что я знаю.
И большего мне знать не нужно.

Растереть тушь, разбавляя водой, до густой, без блеска, тягучей, чуть маслянистой, жидкости. Обмакнуть кисть — это хорошая кисть, с мягким ворсом, её можно не размачивать. Чуть помедлить, давая стечь лишнему: избыток хуже, чем недостаток. Вглядеться в белизну листа. Невинную, как юность и траурную, как смерть. Цвет начала и конца, запах сандала, — в этом белом листе всё уже содержится, он полон и целен, я могу лишь выпустить наружу то, что готово явиться в мир.
То, что выйдет, подчиняясь зелёной маске востока, восхода и рождения.

Долгие дни весны
Идут чередой… Я снова
В давно минувшем живу.

Откуда я знаю эти стихи?
Кисть словно сама порхает, то резко и быстро, то медленно и степенно, её движения возбуждают, как ласки дзёро, завораживают, как танец гейши из Киото.

Что напишет она? Пока я лишь выхватываю взглядом отдельные знаки.
Мать. Рождение. Улыбка…
Солнечные лучи, что светили прямо в лицо, уже гладят спину. Свет постепенно наливается вишнёвым — время к закату.

В давно минувшем живу.
Запах туши из пережжённых игл сосны.
Я смотрю, как бумага чуть коробится, заполняясь столбцами иероглифов. Мне не страшно: зелёная маска — добрая.
Это маска силы мирового древа, пробуждающейся весны и мудрого дракона.

Я так хочу прочитать всё, узнать предначертанное — но веки тяжелеют и голова клонится на грудь.
Сон накатывает, как вода.
Он непреодолим.

Тепло и влага. Жарко!
Горячий ветер, шумящий в камышах. Свист утиных крыльев. Плеск рыбы, резвящейся на отмели.
Нет, это шуршит её наряд!
Я представляю себе женщину: палевый и лиловый шёлк нижних, пропитанных ароматами, платьев, алые шаровары, верхнее кимоно цвета сливы, шитое серебром… отливает глянцем парча аккуратно завязанного оби… веер ‘летучая мышь’… длинные волосы, непременно длинные, уложенные в сложную прическу, набелённое благородное лицо с тонкими чертами, взгляд из-под ресниц.

Как я хочу увидеть её!
Хоть раз.
Только раз.

Сегодня солнце уже высоко, тумана нет и в помине. Я опоздал!
Слева меня обжигают солнечные лучи. От них нет спасения! Поспешно нащупываю маску на южной скамье. Она уже почти у лица, когда мне удается хоть что-то разглядеть сквозь слёзы. Это красная маска лета. Маска огненного феникса. Она горяча, но это благодетельный жар, сразу становится легче. Особая ясность взгляда, понимание и приятие окружающего — вот что чувствую я от соприкосновения.

Лист бумаги вновь девственно чист — чист как белый цветок.

Видели всё на свете
Мои глаза — и вернулись
К вам, белые хризантемы…

Я помню эти строки! Только не помню, откуда и как, — но так ли это важно.

Кисть на этот раз волчья, с ворсом эластичным и упругим. Она готова броситься вперёд, как копьё! И её движения — словно движения воина в бою!
Любовь! Битва! Победа! — вот что выводит она!
Этот день пролетает порывом ветра над океаном.
Мощным вздохом горячих гор, вздымающим волны.
Я успеваю осознать, что великая сила лета и огня не может быть недоброй.

Но не успеваю прочесть написанное — волна захлёстывает меня, унося в благодетельную глубину.
В сон.

Зарницы и отблески. Стук копыт. Звуки сямисена и сякухачи, сливающиеся в мелодию, полную созерцания. А это что? Цимбалы? Или, возможно, удаляющееся постукивание её покрытых затейливой резьбой гэта, украшенных крохотными серебряными колокольчиками?
Прикосновение — удивительное чувство. Её рука сегодня холодна. Моей кожи словно касается металл. Она носит кольца? Не знал, что она модница!
Но почему нет.
Прекрасной жемчужине подобает богатая оправа.
Я чувствую слабый запах ладана и цветов кинмокусси. И, пожалуй, в нём есть ещё почти неуловимая нота увядающих листьев. Смесь, достойная победы в состязаниях кодо.
Моя богиня оставила мне больше, чем прежде — не только воспоминание, но и свой аромат. Именно такой, какой я бы и сам вымечтал для Неё.

Воздух прохладен. Небо, в белёсых потеках тумана, словно выцвело. Тени размыты, цвета погасли. Моя тесная, но открытая всему миру, обитель купается в рассеянном свете нового дня. Светлое пятно маски на западной скамье манит неотразимо. Я вижу: отлитая древним мастером маска — из белой стали.
Но не верю, а знаю: она согреет, не охладит.
Ведь это маска властного и благородного осеннего тигра, в ней сила мужественного воина, которого не коснутся ни печаль, ни гнев, ни безразличие. Осень — время свершений и плодов, время осмысления.
Время, чтобы оглянуться и впервые почувствовать радость свершения.
Оглянуться без страха.

Кисть сегодня под стать маске, из меха белого тигра.
Она кружится над листом бумаги, как осенний ветер. И опять залётные стихотворные строки всплывают в сознании:

Белее белых скал
На склонах каменной горы
Осенний этот вихрь!

Что обнажил осенний ветер, что начертал он чёрными скалами иероглифов на белой пене бумажного прибоя? В первый раз я чувствую сомнение, что мне хочется прочесть! Знать итоги заранее — что может быть безысходнее?
Впрочем, мелькнуло… не всегда успеваешь отвести глаза. Порой и в свете молнии можно успеть увидеть что-то ясно. Даже не желая.
Познание. Понимание. Горечь.
Надеюсь, это не всё?

Сон приносит облегчение.

Снег. Мягкие хлопья. Игольчатые звёздочки снежинок. Мелкие крупинки, твердые, как рис. Холодная субстанция забивает уши и ноздри, невозможно дышать и двигаться. Замерзающий путник на вершине Фудзиямы, я не в силах пошевелить онемевшими членами. Отсюда легко одним взглядом окинуть весь мир, но мне не встать. Надо ли было подниматься так высоко? Странно: я не испытываю ни жалости к себе, ни разочарования. Всё так, как должно быть. Подъём увенчивает вершина, на которой только одиночество и холод.
Ну и что?
Зато это вершина.

Слышу, как падает снег.
Или это опять шелест Её платья?

Рука женщины почему-то дрожит. Она гладит меня по лицу, даже чуть похлопывает по скулам. Шёпот, я слышу шёпот!
— Проснись, проснись… я с тобой… услышь меня, наконец… Что же ты — я здесь!
Хочу ответить, но губы не слушаются.
Не уходи!
И снова сыплется снег.

Глаза открыть невероятно трудно. Веки — ворота на ржавых петлях. Кажется, даже скрипят.
Полутьма. Резкий ледяной ветер. Зима. Почти наощупь добираюсь до северной скамьи. Знаю: маска там. Самая последняя. Из чёрного льда, выпуклая и ребристая, похожая на панцирь черепахи. Без неё я не допишу этой истории. Никогда.

Кисть из меха дикого зайца провинции Аньхой, кисть для самых маленьких иероглифов… Правильно: на большие не хватит сил. Теперь я сам выберу, что написать на белом листе. Ведь сегодня на мне маска опыта и знания, терпения и прощения. Правда, времени на многословие нет.
Но заячья кисть очень хороша и для рисования. Прежде я нарисую Её портрет!
Странно, что не додумался раньше.

Вот Она! Как живая! Похожа на красавицу Осомэ! Только… откуда эти морщинки в уголках глаз и губ? Сколько лет прошло, о Аматерасу, сколько лет?

Снега холодней
Серебрит мои седины
Зимняя Луна.

Что это — Луна? Нет, я помню: Луна — это ты. А Солнце? Может быть, это я?

Что же сказать на прощание? Я хочу написать то, к чему стремился.
Покой, удовлетворение и мир.
Но жестокий ветер вырывает кисть из заледеневших рук!
И я вижу, как на снежно-белом листе расцветают одна за другой чёрные хризантемы.
Раскаяние. Расставание.
Я не успел рассмотреть третью…
Ветер, ветер! Что же ты наделал!
Лист взмахнул уголками — и улетел, как белый бумажный журавлик.

Кто знает, что там было. Какой иероглиф последний.
Может… нет, я не видел.

* * *

— Доктор Сабуро-сан! Мне кажется, Нанаши застонал! — Вспыхнувшие щёки девушки покрыты нежным полудетским пушком, голос прерывается.
— Вам показалось, Суми-тян. Я ничего не слышал.
— Нет-нет, точно! Смотрите: у него дрожат ресницы!
— Поверьте, Сато Сумико, маловероятно. После трех месяцев глубокой комы. Скорее, следует ожидать худшего.
— Вы сами говорили, доктор: надежда есть всегда!
— Суми-тян, вы же знаете, Кудо Нанаши получил серьёзную дозу облучения. К тому же сильно обжёг легкие — удивительно, как он вообще так долго протянул. Пожарный, тяжело пострадавший при взрыве лаборатории в Токаимура! Да, он герой. Да, вы его невеста. Но мы же не боги, поймите!
— Доктор, доктор, да взгляните же! Он смотрит на нас!

…Суми-тян, он открыл глаза. Журавлик унёс в ночь твое лицо, каким оно будет ещё не скоро, и слово ‘надежда’…
Что же ты плачешь, Сумико!

Тест на зрелость

Иннокентий Прокопьевич Митусов, отпрыск одной из известнейших фамилий, издревле служившей Российскому Престолу разные дворянские службы и жалованной от Государей неоднократно, начиная от начала 17 века, поместьями и чинами, а попросту – Иня Митусов, вольнослушатель естественного факультета Петербургского Университета, девятнадцати лет отроду, с трудом разлепил набрякшие веки и огляделся окрест.
В незнакомом довольно тесном помещении стоял полумрак. Стены казались гладкими, и вроде бы, побелёнными, окон, похоже, не было, печки тоже не наблюдалось.
Голова школяра раскалывалась. Нет, это слабо сказано. Было такое впечатление, что её вначале разбили на большие крайне болезненные куски, потом кое-как скрепили, заполнили вязким маслом и пустили в плаванье по бурным волнам океана… При этой мысли у Ини содрогнулся ещё и желудок, а руки невольно вцепились… нет, не в одеяло. Он был укутан, словно в кокон, во что-то мягкое, пушистое и совершенно незнакомое. На ощупь – волокнистое, пышное и пухлое, словно лесной мох в родном Дудышкове. Но ощутимо тёплое и до того шелковистое, что казалось скользким. Ложе тоже было довольно странным. Упругим, плотно обнимающим тело — словно бы и не плоским, а принимающим потребную форму! И немного наклонным, так, что изголовье располагалось выше, чем ноги. Что было кстати: подушка начисто отсутствовала.
Впрочем, покамест Ине было не до странностей меблировки незнакомой темноватой комнатушки. Ему требовалось срочно попить чего-нибудь кисленького. Или солененького. Квасу, рассолу, сусла из-под мочёных яблок…
Хуже нет, чем утро после студенческой пирушки в Татьянин день!

Накануне они с приятелями вначале отправились на Невский, в «Квисисану», что возле Пассажа. Набрали там в механическом автомате-буфете салатов по гривеннику и бутербродов по пятаку. Не «Медведь», конечно, и тем более, не новый «Донон», но всё же место приличное – для школяров и небогатых интеллигентов. Официанты, хоть и не в перчатках, но выбритые, с чисто вымытыми руками, блюда подаются моментально, водка отличная! И цены вполне божеские. Впрочем, деньги такая вещь, что со студенческими карманами не дружит. Так что компания довольно скоро оказалась в «Муравье» — тоже, кстати, порядочный трактир: и половые расторопны, и порции обильны. Водка, опять же, выше всяких похвал. И шла хорошо, пока Николенька Перенаго не вздумал её немножко горячим чайком «разбавить». Всё, конечно уже веселы были, и не совсем в меру, а то б отговорили. Кто ж не знает, что чаем не разбавляют, а «догоняют»! Потом была безымянная чайная, где они тоже пили то заваренную китайскую траву из двух фаянсовых чайников с носиками в оловянной оправе, то зеленоватую, отдающую сивухой, горилку. Потом – это Митусов помнил уже смутно – товарищи его почти все куда-то пропали, и в польской столовой, где подавала полная и румяная хозяйка, лицо которой все время расплывалось, пили самогон и закусывали голубцами уже только они с Николенькой.
А куда, кстати, он подевался?
Эта несложная мысль вызвала новый приступ головной боли – такой яростный, что Иня взвыл в голос.
Словно в ответ на это, комната озарилась мягким и приятным голубоватым светом.

На стене напротив обозначилась тёмная щель и быстро начала расширяться. Это было похоже на то, как если бы стена лопнула: разрез нисколько не напоминал створки дверей, он не был ни прямым, ни вертикальным. Более того, стена возле него вовсе не раздвигалась, а как бы отползала — вздрагивая, поджимаясь и сморщиваясь, как живое существо, ёжащееся от боли. Это происходило совершенно бесшумно. Иня слышал лишь собственное прерывистое всхлипывающее дыхание и неприятное бурчание в животе – последствия вчерашней невоздержанности. Если бы голова так не трещала, он бы, вероятно, удивился, когда в образовавшийся проход шагнула странная парочка.
Два невысоких коренастых, совершенно лысых существа были и похожи, и непохожи на людей. Пожалуй, самыми необычными в их внешности были глаза: слегка раскосые, тёмные, без малейших признаков зрачка, как у ос. Серый в голубизну цвет плоских, неподвижных маскообразных лиц, напоминал тот трупный оттенок, которым Врубель наградил своего «Демона сидящего». Носы почти не выдающиеся вперед, мягких очертаний – так, небрежный мазок голубой краской. На месте ртов слегка изогнутые и узкие то ли полоски, то ли кожные складки. Немного непропорциональные фигуры, с покатыми плечами, отсутствием талий, тонкими руками и чуть коротковатыми ногами, чем-то напоминали подростковые. Одежда более чем странная – плотно облегающие бежевые трико с длинными рукавами и штанинами, переходящими в носки. Обуви, головных уборов и перчаток не было. Равно как и явных признаков пола. Тем не менее, Иня как-то не усомнился, что существо поменьше ростом – женщина. Возможно потому, что силуэт «красавицы» несколько расширялся книзу.
Единственная мысль, мелькнувшая у школяра при виде данного явления, не была оригинальной. Более того, маловероятно, что, возникнув в другое время, она имела бы шанс гордо именоваться мыслью. «Вот кто даст мне рассолу!» — подумал он с надеждой. И отрубился.

Когда Митусов снова очнулся, декорации сильно изменились. Хотя времени определенно прошло немного: головная боль, хоть и не была уже такой невыносимо-острой, никуда не делась, тошнило по-прежнему, а пить хотелось как верблюду посреди Сахары. Однако же ни привидевшейся комнаты, ни кровати с шелковистым коконом не было в помине. Лежал он явно на траве, лёгкий тёплый ветерок ворошил волосы, а вверху распахнулось высокое летнее, цвета выгоревшего василька, небо в крупных, похожих на безе, облаках. Морщась и вздыхая, юноша сел и потёр лоб. Где же это он заснул, никак, они с однокашниками вчера укатили на дачи? Или на залив? Нет, морем тут даже не пахло! Не больше, чем Питером! Совершенно незнакомое и явно дикое место! Широкая равнина, гладкая и ровная, заросшая плотной и жёсткой сизой травой. Ни кочки, ни камешка. Ни цветов, ни насекомых. Ни дорог, ни строений. «Похоже, пить пора бросать, — определился Иня. – На какие чёртовы кулички меня занесло?»
Нет. Это было явно не всё… Что-то еще было не так, какая-то в происходящем просматривалась несуразица… Что-то очевидное!
Он встал и оглянулся: организм настойчиво требовал учесть его потребности, однако пойти ему навстречу при свидетелях студент был не готов. Но к тому, что открылось его взору, он оказался готов ещё менее.
В первый момент захотелось немедленно протереть глаза и признаться себе, что «белочка» нашла свою жертву. Однако, похоже, странное сооружение не было ни бредом, ни миражом! Блестящий, синеватого металла, диск размером примерно с деревенский дом-пятистенок, стоял на трёх тонких, не толще бревна, чуть изогнутых, ногах всего метрах в двадцати, и явно был вещественным. За ним виднелась какая-то роща. Или парк? Тоже недалеко, ну может, раза в два-три подальше. Иннокентию вспомнилась гравюра из давно читанной книги по географии: хижина на сваях посреди джунглей. Впрочем, похоже было не очень: неизвестные деревья на заднем плане выглядели чрезвычайно ухоженными, а дом (если это был дом!) никак не выглядел архаичным. Напротив! Идеальные обводы, полировка и общее впечатление совершенства и стерильности наводили на мысль о приборах в физической лаборатории у профессора Владимира Владимировича Скобельцына!
Впрочем, ни людей возле сооружения, ни окон на нём Иня не заметил, а терпеть спазмы внизу живота не было больше никакой возможности. Так что он рысью, на ходу расстёгивая модные светлые брюки, преодолел расстояние до ближайшей металлической «ноги». До спасительных деревьев добежать не хватило бы сил. И, уже приводя в порядок костюм, он чуть не провалился сквозь землю, услышав суховатый, без каких-либо интонаций высокий женский голос:
— Прошу дать информацию. Какова цель увлажнения опоры средства передвижения на дальние расстояния?
Именно в это мгновенье, в дополнение ко всему, студент понял, в чём состояла неправильность происходящего. Лето! Здесь и сейчас – лето.
А вчера он с друзьями весело распевал «Чижика-пыжика», отмечая 12 января, Татьянин день!

Давешняя серокожая стояла возле соседней опоры и глазела на его манипуляции без каких-либо признаков эмоций. Зато его чувства взыграли так, что энергии вполне хватило бы для взрыва двух-трёх карет с градоначальниками! Вспыхнув как маков цвет, юноша возмущённо рявкнул:
— Вы откуда тут взялись? – Каждый звук отдавался в висках тупым ударом. – Вас только что не было!
В запале Митусов не задал себе ни одного естественного вопроса: ни что это за особь, ни откуда она знает русский язык. Сейчас его интересовало только то идиотское положение, в котором его застукали. Женщина чуть откинула голову назад, помедлила с ответом. Похоже, пыталась понять, что именно ей сообщили, и какое отношение информация имеет к заданному прежде вопросу.
— Обращение во множественном числе неоправдано. Я присутствую в данной точке континуума одна, — ишь ты, изумился Иня вяло, мадам изволила ответить! Услышала! А ведь он был готов поклясться, что у нее нет никаких ушей! – На данном космическом теле я существую в течение последних трёх больших галактических периодов, я нахожусь здесь с самого начала.
— Что?!
Опять небольшое молчание, в течение которого студент постепенно приходил к выводу, что дело плохо: он неспособен понять даже порождение собственного отравленного алкоголем мозга.
— Слушай, милочка, дай попить, а? Коли судьба мне попасть в Обуховку пособием для медицинского отделения, так хоть помру не от похмелья. Грешно над болящим измываться!
— Грех есть запрет, — невозмутимо ответствовала собеседница, — следуй за мной и получишь необходимое. Что есть Обуховка и похмелье? Недостаточно данных.
— Обуховка – больница, психушка. Похмелье – результат невоздержанности. В употреблении.
Она шла впереди, слегка поворачиваясь при каждом шаге. Голубовато-серый череп блестел в лучах солнца. Да полно, солнца ли? Только сейчас Иня обратил внимание на то, что оттенок света – голубоватый, а не желтоватый, как дома, на Земле. И ему захотелось, как, бывало, поступала в моменты испуга его нянюшка, мелко закреститься и воскликнуть «Аминь-аминь, рассыпься!». Впрочем, он уже начал понимать: это не поможет. Оставалось принимать всё, как есть.

До рощи оказалось заметно дальше, чем представлялось. Шли минимум полчаса, хорошим шагом, и силуэты деревьев становились всё выше и выше. Вблизи зрелище впечатляло. Растительные колоссы стояли поодаль друг от друга, их серо-голубоватые стволы напоминали скалы, подпирающие небо. Высоко-высоко раскинулись кружевные, подернутые дымкой, кроны, как рождественские ёлки, усыпанные голубыми звездочками цветов и лиловыми плодами. Судя по расстоянию, размер и тех, и других вызывал уважение. Иннокентий невольно пробормотал: «Вот упала шишка, прямо мишке в лоб»… Под ногами шуршала зелёно-голубоватая травка, ровная, словно подстриженная, и тоже вся в белых, алых, желтых, синих цветах. Кое-где виднелись деревца поменьше, с молодую яблоньку. По сравнению с великанским окружением они казались игрушечными: стройные, с гладкой корой, как у осин, длинными перистыми темно-зелёными листьями, растущими пучками прямо из ствола. Эти растения цвели и плодоносили тоже одновременно – похоже, смены времен года тут не существовало. Фрукты наподобие гранатов – от зелёных до фиолетовых — свешивались на длинных плодоножках прямо с черешков листьев. Вокруг розовых, с ладонь, медово пахнущих цветов, легко качающихся от прикосновений, вились юркие существа вроде небольших пёстро-разноцветных птичек. Показалось, что крыльев у каждой «птахи» явно больше двух. Впрочем, посчитать не получалось. Время от времени одна из таких стаек начинала в унисон издавать негромкие мелодичные звуки. Песня длилась с полминуты. Через несколько мгновений тишины желание спеть охватывало другой хор, с похожей, но чуть-чуть иной песенкой. Словно серебряные колокольчики исполняли музыкальные вариации. Всё вместе – пейзаж, звуки, запахи — создавало ощущение удивительной умиротворенности и тихой радости.
«До чего же приятное место», — неожиданно для себя подумал студент. Если бы только не тошнило, не так хотелось пить, и перестала раскалываться голова, он чувствовал бы счастье!

Наконец, растительность расступились, открыв взору широкую поляну. В центре росло еще одно дерево, сильно отличавшееся от прочих. Настолько непохожее, что наверняка поразило бы Иннокентия своим видом – если бы не выглядело настолько знакомым! Чуть корявая, с темной корой и округлыми листиками, перед ним красовалась… яблоня-антоновка! Точно такая, какие росли в маменькином саду, в Дудышкове! Вся усыпанная крупными, желтоватыми ароматными яблоками! Так захотелось кисленького, даже скулы свело.
Броситься к дереву он не успел: провожатая остановилась и обернулась. Лицо-маска осталось неподвижным, но студент мог бы поклясться, что тёмные раскосые глаза блеснули радушием. Она взмахнула рукой приглашающим жестом и села на землю. Затем звучно хлопнула ладонями по коленям и издала несколько коротких булькающих звуков. После чего повернула ладошки кверху и ловко подхватила падающий фиолетовый плод. Встряхнула, протянула гостю и пояснила:
— Кушать! Пить!
Митусов начинал привыкать к чудесам.

Без удивления студент разломил «гранат» и попробовал ноздреватую, цвета черносмородинового желе, мякоть. Фрукт оказался приторно-сладким и очень сочным. Жажда заставила проглотить немного, но это было явное не то. Тошнота и мерзкий вкус во рту только усилились. Желудок задергался опять.
— Мне бы яблоко, — жалобно попросил Иннокентий. – Кисленького бы!
— Что есть яблоко?
— Конечно есть! Хотя лучше, конечно, рассолу…
— Что есть рассол?
— Нет, рассол-то пить! Плохо мне, понимаешь, голубушка? Больно мне! Тошно!
— Не могу понимать. Что есть плохо, больно, тошно?
— Да не понимай! Только яблоко дай!
— Что есть яблоко?
— Да вон, на яблоне растут! Навалом! Я сорву, хорошо? – Иня дернулся было встать, но собеседница отреагировала неожиданно бурно.
Она резко вскочила и, раскачивая всем туловищем, разразилась целой тирадой на своем странном языке, громко крича и размахивая руками. Ошалевший Иннокентий не мог понять, в чем дело. Лишь через несколько минут, как-то сразу успокоившись, хозяйка пояснила по-русски:
— Яблоко трогать нельзя.
— Почему это?
Она слегка откинула голову и медленно, раздельно, как будто втолковывая неспособному ребенку, повторила:
— Яблоко есть запретно. Яблоко трогать нельзя.

Митусов еще немного посидел, ожидая хоть какого-нибудь продолжения — объяснения этому странному табу, но женщина только молча смотрела непроницаемыми черными глазами. Переслащеный фруктовый запах так и шибал в нос. Невыносимо! Поэтому Иня встал, слегка поклонился даме, и отправился осматривать окрестности. На самом деле, сейчас он не испытывал никакой жажды открытий, только сильнейшую обычную жажду. И хотел прилечь. И ещё — остаться наедине с собой. Надо было прийти в себя и подумать. Но до этого дело не дошло: скоро нашелся ручей. Вода была прохладной, чистой, чуть сладковатой. Она слегка пощипывала губы и язык, как шампанское.
Иннокентий долго не мог оторваться от этого дара Небес – пил, пил и пил, с наслаждением! Жар и боль в голове и спазмы в желудке постепенно проходили. Вскоре он почувствовал себя настолько лучше, что смог мыслить здраво. Так, как приличествовало студенту естественного факультета, будущему (кто бы сомневался!) знаменитому ученому.

Итак, — рассуждал он сам с собой, — проверить, правда ли то, что со мной происходит, я не могу. Если на самом деле я валяюсь сейчас в бреду и горячке, то никакие мои решения и действия здесь реальному мне не повредят. Значит, действовать надо, исходя из того, что всё правда.
Очевидно, что это не Земля, а другой мир. Джордано Бруно, выходит, был прав, миров множество! Как всё же несправедливо и глупо, что его сожгли… Доставить меня сюда могла только эта серокожая парочка. Интересно, как? Видимо, техника у них куда совершеннее нашей. Правда, возможность попасть на другое небесное тело обсуждал в своей книге «Беседа о новом мире и другой планете» ещё английский епископ-фантазёр Джон Уилкинс, больше двух с половиной веков назад. Мы, люди, эту проблему пока не решили, но почему бы кому-то нас не обогнать? Значит, они – исследователи. Хорошо. Я-то зачем им понадобился?
Этот вопрос поставил Иню в тупик. Он решительно не знал никаких секретов. Даже в армии не служил! Технологии землян явно не могли потребоваться здешним, куда более развитым, способным летать с планеты на планету, жителям. А если его забрали в качестве объекта изучения – как, например, изучают ботаники новые растения, собирая их в гербарии, то к чему было так доброжелательно с ним обращаться? Они же ничем ему не повредили, — да что там! Даже не попросили раздеться для осмотра! Тогда какова была их цель? Похоже, способ узнать ответ был всего один: пойти и спросить. Возможно, если он поймёт, чего серокожие добиваются, и сможет дать им это – его вернут домой.

За спиной раздался шорох. Митусов обернулся и обомлел: в десятке шагов стояла жуткого вида зверюга. Бурое, шипастое, длинное как телега тело на множестве коротких толстых лап, переходило в более тонкую, покрытую щитками, поднимающуюся кверху не меньше, чем на метр, шею. Тяжелая голова с вытянутым как у крокодила рылом увенчана алым подрагивающим гребнем. Три круглых чёрных глаза над огромной полуоткрытой зубастой пастью. Зубы устрашающие – острые, треугольные, слегка отогнутые назад. Студент чуть присел и начал, медленно пятясь, отходить к деревьям. Животное, слегка склонив голову набок, следило за ним. Потом одним пружинистым прыжком оказалось совсем рядом, едва не задев лицо своими шипами. Бежать было некуда! Иня замер как соляной столп, почти не дыша, в какой-то совершенно немыслимой надежде, что о нём забудут. Но зверь медленно согнул шею и оскаленная пасть закачалась в нескольких сантиметрах от глаз Иннокентия, которые сами собой зажмурились. В голове стало пусто и гулко, как в колоколе. И… ничего не произошло! Только на плечо вдруг навалилась тяжесть: животное положило голову на плечо человека, буквально прильнув к нему, и мягко заворковало, щекоча ухо нежными прикосновениями гребня!

Через полчаса студент вернулся на поляну. Зверь уверенно топал рядом с ним, то и дело вздыхая и пытаясь приласкаться. Прямо Малыш живым весом в тонну…

Его серокожие знакомцы сидели рядышком в тени яблони и что-то оживлённо обсуждали, то и дело наклоняя головы. Появление зверя ничуть их не насторожило. Похоже, никакой опасности в действительности не было. Женщина повела рукой уже знакомым приглашающим жестом и пригласила:
— Человек, иди к нам! Мы тебя ждём и хотим с тобой поговорить! – На этот раз она совершенно нормально строила фразы, словно за какой-то час значительно преуспела в изучении языка.
— Очень хорошо! Только вы тоже — расскажете мне кое-что?
— Конечно. Всё, что ты сможешь понять. Спрашивай, человек. Мы готовы к обмену информацией.
— Зачем вы привезли меня сюда? Как? Мы что, прилетели сюда? Где остальные ваши люди? Вы вернёте меня обратно? – Иня прекрасно понимал, что это верх неприличия – вот так, словно из мешка, вывалить перед незнакомцами целый ворох своих недоумений, но его словно прорвало.
— Да, мы отправим тебя домой и не причиним вреда. Мы прибыли сюда на том аппарате, что ты видел на равнине. Нет, он может летать, но лететь от планеты к планете слишком долго, поэтому мы переместились.
— Что? Как это?
— Аппарат исчез там и появился здесь. Судя по вашим книгам, ты не сможешь понять, как именно это делается. Наши люди все здесь, это мы.
— Как это? Вас что – всего двое?
— Конечно. Как везде. Ваш мир единственный, где людей много! Ваш мир очень необычен и непонятен. Мы давно наблюдаем. Ещё с тех пор, когда люди говорили на одном языке. Правда, вас уже и тогда было много. Мы привезли тебя сюда, потому что хотим понять, как такое могло случиться.
— Это всё, что вас интересует?
— Нет. Вопросов много. Вы странно себя ведёте! Одни люди исчезают, другие появляются. Вы причиняете вред друг другу и другим существам на планете. Их, кстати, тоже много! И они тоже причиняют вред друг другу и вам! Это удивительно.
А ещё вы иногда говорите и думаете не одно и то же! А делать можете то, что и не говорили, и не думали. Это непонятно. Зачем? И как вам это удаётся?
Иня задумался. Отвечать на вопросы серокожих оказывалось не так-то легко. Поэтому он задал свой:
— А кто изучал нас раньше? Ваши родители?
На этот раз головы назад откинули оба. И хором воскликнули:
— Кто?

Когда начало темнеть, они все, включая зверя, закусили сладкими плодами, которые даже не приходилось собирать. Достаточно было просто пожелать – и те падали прямо в руки. Правда, студент не смог себя заставить проглотить больше нескольких кусочков, больно приторно и тошно. Так что для него ужин оказался, скорее, символическим.
Сразу после «трапезы» Иннокентий отошёл подальше: ему не улыбалось раздеваться прямо перед здешними, хотя их это нисколько не смущало. Во всяком случае, когда он уходил, те расстёгивали комбинезоны и наперебой приглашали ложиться рядом.
В голове у студента гудело от возбуждения. Они говорили – Земля странная? Ничего себе! Сами помнили доледниковые времена! Не имели потомства! Не знали, что такое смерть, болезни, голод и холод! Занимались только тем, чем хотели, воплощали одним желанием любые предметы, которые сумели придумать! Не строили городов, не ходили в гости, не спорили до утра, не решали никаких проблем, кроме поставленных собственной любознательностью. Ели, в конце концов, исключительно сладкое! Даже до самогона не додумались, зато видели вблизи тысячи планет и были знакомы с их обитателями. И после этого – Земля им странная. Надо же!
Иня долго не мог заснуть, так и этак пытаясь представить подобную судьбу, примерить её на себя, и всё очевиднее понимал: нет, такого существования ему не хотелось бы. Ни за что на свете. Конечно, вечная жизнь и несокрушимое здоровье – это плюсы. И космос они изучают. Но всё равно. Скука же смертная…
Уже засыпая, он сообразил, что за весь день так и не спросил собеседников об именах.

Спалось плохо. Снился воскресный званый обед у маменьки в имении, в мясоед: запечённый окорок по-сельски, в тесте, солёные огурчики, рыжики в бутылке, квашеная капустка с яблоками и брусникой, расстегайчики со свининой и кулебяка на четыре угла: с рыбой, луком, кашей и вязигой. Слюна так и шибала в нёбо, аж скулы сводило! Иннокентий ел с молодым задором — ел, и плакал от счастья, и никак не мог насытиться, а под ложечкой сосало все сильнее. От этого ощущения вселенской пустоты в желудке он и проснулся.
Стояла глухая ночь. Тёмный бархат неба был усыпан блёстками звёзд. Яркими-яркими – таких крупных и сверкающих Иня никогда не видел в Петербурге. Даже в деревне они, кажется, были бледнее! А вокруг, на траве, словно отражение светил небесных сияли зеленоватым светом светляки. Зверь наслаждался отдыхом, свернувшись в огромный калач. Он сопел, как закипающий самовар. Серые спали неслышно.
От яблони шёл явственный манящий запах антоновских яблок. Некоторое время Митусов боролся с собой: запрещение трогать именно эти плоды было совершенно недвусмысленным. Наверное, он справился бы с соблазном, не мучь его вчера похмелье, и отдай он должное тем медовым донельзя «гранатам»… Острый голод толкал к решительным действиям, а здравый смысл категорически восставал против идеи нарушить приказ аборигенов. «Осторожно! – твердил внутренний голос. — Мало ли, почему у местных возник такой запрет! Может, эти яблоки несъедобны! Может, от них заболеешь!». Совесть тоже твердила: «нельзя! Разве можно обманывать доверие… тем более, доверие тех, от кого полностью зависит твоё возвращение домой»… Но разве способен слабый голос разума противостоять зову плоти? О, человек слаб! Так что Иня, хоть и крыл себя при этом разными нехорошими словами, всё же сдался. Он встал и тихо-тихо направился к приветливо шелестящему листвой дереву.
Подошёл.
Взглянул на грузную ветку, усыпанную светлыми в звёздном свете, с блестящими округлыми бочками, полновесными плодами.
Втянул воздух, пропитанный яблочным ароматом.
Сглотнул.
Замер на мгновенье.
А потом протянул руку – и сорвал так и просящуюся в рот вкуснятину!
Когда зубы впились в плотную кисловатую мякоть, и остро пахнущий щипучий сок потёк по губам и подбородку – наслаждение было полным!

Иннокентий жадно глотал полупрожёванную массу… Яблоко… Ещё одно… На третьем ломота возле ушей от спазмов слюнных желез и сосущее чувство в желудке, наконец, стали иссякать. И тут студент спиной почувствовал: кто-то на него смотрит.

Зверь стоял сзади, поочерёдно помаргивая тремя глазами и слегка подрагивая передними конечностями. Горизонтально вытянутая шея не двигалась, а морда медленно поворачивалась справа налево, как будто нащупывая точное направление.
Несмотря на слабое освещение, каждая деталь была отлично видна: щитки на коже, влажный отблеск на узком тёмном языке, синеватый блеск зубов. Гребень нервно поднимался и опадал, словно животное волновалось. Нельзя сказать, чтобы его чувства не обеспокоили Иню: как известно, «плохое зрение и скверный характер носорога – проблема не его, а окружающих»!
— Э-э, ты чего?
Зверь, словно опомнившись, вздрогнул, громко, как чемодан, захлопнул челюсти и, всё так же вытянув опущенную шею, мелкими шажками двинулся вперед. При этом он поминутно заглядывал в глаза человека и то и дело плотно прижимал к телу колючки. Просто воплощённая просьба! Когда ткнулся влажной мордой в ладонь с остатками яблока, смысл умоляющих взоров стал очевиден: так батюшкин любимец Трезор клянчил дома вкусные кусочки…
«До чего приятно быть щедрым, когда сам уже сыт… – думал новоиспечённый «хозяин», пока «пёсик» хрустел огрызочком. – Надеюсь, Малыш окажется единственным, кто узнает о моём проступке, а то ведь кто знает, как эти ребята наказывают за нарушение табу»…
Эх! Взрослый парень! Студент! А не знал, с каким тщанием и ревностью судьба разбивает подобные надежды…

В ночи что-то изменилось.
О, с виду все оставалось по-прежнему: светляки перемигивались с незнакомыми звёздами, из зарослей тянуло мёдом, а лёгкий ветерок приятно овевал тело. Но возникло что-то ещё! Каждый листок, каждая травинка вдруг стала видна с невероятной чёткостью, один общий аромат влажного цветущего леса разделился на сотни, тысячи запахов – как аккорд на отдельные звуки. Весь здешний мир, и до того прекрасный, преисполнился энергии! Юноша шкурой чувствовал её струящиеся потоки, даже волоски на коже встали дыбом! Он вспомнил древнюю легенду о Галатее: вот сейчас она – прекрасное мраморное изваяние, а через мгновенье – до малейшего изгиба, до морщинки и прядки волос точно такая же, но уже – живая.

На поляне возникло движение, и раздался звук: не то сонный возглас, не то слабый стон.
Студент смотрел во все глаза, как из травы медленно поднималась, вся залитая голубоватым светом, человеческая фигура.
Сейчас Женщина была без комбинезона… Как, оказывается, уродовала её эта нелепая одежда! Ноги вовсе не были коротковаты – напротив, балерины из Мариинки или недавно сгоревшего Большого Каменного театра могли бы только бессильно исходить неприязнью и завистью. Она была вся – воплощённое изящество. Нежное и одновременно твёрдо-законченное в каждой линии, каждом закруглении, ее тело напоминало сапфировую статуэтку, выполненную античным художником. Даже безволосая голова на высокой шее оказалась невероятно привлекательной – да, она была гладкой, но такой совершенной формы, точно открыта с умыслом…
Иня вздохнул – и шагнул к ней.

****

Далеко-далеко, или именно здесь – в той самой точке необъятного, многоцветного и переменчивого пространственно-временного континуума, где пересекаются все бесчисленные миры Вселенной – разговаривали двое…
Нет, это не были две огромные человеческие или крылатые фигуры – светлая и тёмная, это не были звёзды – сияющая и поглощающая свет, это не были и два голоса – полный нежности и доброты и скрежещущий мрачной злобой. Это были вообще не существа и не объекты, а как бы две мысли…
Нет, даже не так! Мысль была одна. Великая, всеобъемлющая мысль, полная чувства и сочувствия, творчества и понимания, — животворящее начало, о котором сказано «Аз есмь Альфа и Омега, начало и конец». Но как не дано Человеку без искусственных хитроумных приспособлений одновременно увидеть предмет со всех сторон, так же не дано ему осознать в полноте все различные грани понимания. Поэтому то, что является в сути своей единым, распадается для него на отдельные части, на первый взгляд нестыкующиеся, даже противоречащие друг другу – как кусочки рассыпанного паззла!
И даже если очень постараться, их не собрать за краткий миг человеческой жизни…
Но – «имеющий глаза да увидит, имеющий уши да услышит».

— Ну, и чего Ты добился? Зачем позволил сработать Ключу?
— Как я мог не позволить? Яблоко БЫЛО сорвано. Тест на самостоятельность и зрелость пройден.
— Не передергивай, Отче: первородный грех совершил чужак! Эти два птенца гнезда Твоего не решились бы нарушить запрет даже через миллионы лет… Формально они невинны.
— Ты уговариваешь Меня повернуть судьбы вспять? Ты, бьющийся за каждую земную душу, призываешь к милосердию? Как, однако, разнообразно существование.
Но ты не прав, даже формально. Местное существо тоже отведало Ключа, а какое именно, и кто ему предложил – я, ты или землянин – разве так важно? А Женщина узнала предназначение красоты! И одновременно поняла, что эта великая сила – вне временных, цивилизационных и расовых рамок. Такие знания втуне не пропадают, она и её дочери непременно воспользуются открытием! Разве так плохо? В конце концов, и на Земле всё было не так просто… ты же не забыл о Лилит?
— О чем Ты… Неужели впрямь полагаешь, что меня волнует внешняя сторона событий, «закон и порядок»… Мне ли об этом беспокоиться.
Но сам посуди, Ты же – Судия! Что будет с этим Твоим народом! Что будет с любым подобным народом, если Ты возьмешь на вооружение этот способ решения старинной задачи! Ведь Адам и Ева решили её, будучи неумелыми дикарями… У них было время, чтобы понять суть великого выбора между добром и злом. Каин убил Авеля – одного! Иаков обманул Исава – одного!
Что сделают эти дети Твои, если им давно под силу зажигать звёзды и уничтожать галактики?
Не думаешь ли Ты, что нынче Ключ отворил дверь, которую лучше было бы оставить в покое навечно?
— Нет ничего вечного… Нет. Ты и сам знаешь это.
А что будет – мы увидим, не так ли?

****

Женщина смотрела в Небеса.

По щекам текли слёзы. Она не могла остановить их: казалось, горе неисцелимо.
Раньше ей не приходилось прощаться.
Раньше она даже не знала, что такое боль.
И что такое одиночество – не знала тоже.

Женщина смотрела в Небеса.

Но ей на плечо легла рука Мужчины.
И она поняла, что вовсе не одна.
На самом деле – не одна!
И что всё ещё будет…

Поездка в автобусе

Обычно я спешу, когда еду на Большую Никитскую.
Что взять, «блондинко»: вечно опаздываю.
Поэтому лечу на такси, если не до самого входа, то хотя бы до метро.
А вот обратно опять тратиться, конечно, душит жаба. Не спешу? На автобусе доеду.
Опять же, прогулка от остановки до дома позволяет хоть как-то встретиться с природой и свежим воздухом. Цветы в горшочках и запах фитоароматизатора заменяют их очень условно.
Имею ввиду, что еще условнее, чем деревья вдоль проезжей части и скверики по дороге.
Обычно я возвращаюсь поздно. Около полуночи. Автобус почти пуст, а те пассажиры, что все же наличествуют, сидят тихо и борются с дремой. Неинтересно. Лучше уткнуться в электронную книжку и насладиться… не, не классикой. В такое время да с устатку — лучше чем-нибудь модным, для утомленных хомячков.

Но сегодня, так уж вышло, возвращалась часов в пять. Людей уже прилично, но все же не толпы — основной час пик впереди. И народ пока бодр, общителен и деятелен.

Поездкой я насладилась.

Всего не расскажу — настенного панно не будет.
Так, несколько случайно выпавших кусочков смальты.

Рагу

Наискось от меня сидят две дамы. Похожи как сестры: обе в вязаных беретиках — одна в красном, другая в оливковом, в бежевых приталенных пальто, с лаковыми сумочками, обе лет под 60, у обеих одинаковые крашенные хной челки. Ну прямо Красная шапочка и ее подружка Зеленая шапочка.
Красная рассказывает, Зеленая слушает, время от времени покачивая головой, улыбаясь или вставляя реплики. Голос у Красной приятный, мягкий, слова она выговаривает быстро, но то и дело перемежает речь паузами, во время которых тянет «нууу». Ее рассказ из-за такой манеры похож на прихрамывающего бодрячка.

— …и вот, понимаешь, так захотелось есть, что терпеть до дома — ну — никакой возможности. Тем более, что холодильник все равно пустой. А ты же знаешь, ну, около нашего института закусочную?
— Пельменную?
— Нет, ту, вторую. Ну, мы с тобой там еще обедали? Ну? Где столики и занавесочки — ну?
— А… да, кофе у них дрянь.
— Да он везде дрянь, нашла примету. В общем, ну, меня сегодня начальник на обед не отпустил, у него встреча, бумаг море, все срочные. Зато отпустил пораньше. И я сразу пошла туда, — ну — с виду ведь прилично, хоть и небогато, и хлеб на одноразовых тарелочках, ну?
— Я сама там часто обедаю. Ничего, по-моему.
— Ну, вот! Я же тоже так думала! Ну, заказала гуляш и капусту. Капуста очень даже, а гуляш вкусный, но, знаешь, с костями. В общем-то ничего, хоть и странно, с чего вдруг в гуляш — кости? Там совсем другое мясо кладут. Ну… Но вкусненько, я бы и не жаловалась. И вот, понимаешь, я решила кости забрать, ну, Рексу.
— Ты в уме? Рексу — кости? Он у тебя разве ест ЭТО?
— Не, ну… я подумала, может, погрызет? Что пропадать-то, вкусное же, с подливкой, ну? от хлеба одноразовая тарелка осталась, я туда переложила, в пакетик закрутила и пошла себе.
Ну, иду, почти квартал прошла.
Вдруг слышу за собой топот. Не поверишь: как бегемот бежит! За мной, потому что никого ведь нет, только я, ну. Оглядываюсь, а там ихний таджик, который на раздаче. Даром что полный, а бежит! Как бежит! Ты бы видела, изо всех сил, ну.
— Зачем ты ему?
— Я тоже, знаешь, так подумала. Ну, остановилась, жду. Жалко же, человек в годах, ну…
— И что?
— Подбежал и говорит: «Нельзя уносить» и тычет пальцем в пакет. Я так удивилась, не представляешь! Ну, даже забыла, что ведь я за это заплатила! Ну, спросила, почему нельзя!
— И почему?
— Ой, ты не догадаешься! Ну, он сказал, хозяйка Оля ругаться будет, что костей нет, ну! Потому что из них можно еще рагу приготовить!
— Что?
— Вот, ну, и я так же, тоже говорю «что?!». А он… — женщина тихо, как-то внутрь себя, смеется, глаза ее блестят.
— Что он? — не выдерживает вторая.
— Ну… Он говорит (женщина явно старается изобразить акцент): «Пасуда тожи атдай, я ее дамой носить, мои дети из нее кушать!»
Женщины синхронно встают, одинаково прижимают сумочки локтями и выходят.

Жаль… Мне тоже интересно, чем закончилось дело с таджиком и рагу из обглоданных костей для Рекса!

Бедная старушка

Подъезжаем к повороту. Осталось не так много, это уже знакомые места. Начало того шоссе, в конце которого самый красивый дом — мой.
Сразу за поворотом остановка. Обычно она безлюдна — окраина, новых высоких домов почти нет. Не то что у нас, поближе к берегу — я иной раз думаю, не утонем ли мы однажды всем районом? Например, если в праздник в каждую квартиру нагрянут гости и вся это многоэтажность станет хоть чуть-чуть потяжелее?
Ладно, у меня лодка есть, неважно.

На этот раз сыскался человек, желающий попасть на автобус. Правда, человек этот метрах в пятидесяти (не меньше!) от остановки. Это невысокая сухонькая женщина, в серой ветровке пузырем, зеленой юбке, аккуратных зеленых же резиновых сапожках и головном платке с люрексом. На вид она не производит особого впечатления: семенит по-стариковски, фигурка сгорбленная… Старушка.
В руке у нее — старорежимного вида чемодан. Такие, наверное, еще Менделеев клеил. Давно ничего подобного не видела: жесткий, темно-коричневый, потертый, с блестящими уголками «под кожу», металлическими замками-защелками и деревянной ручкой. Чемодан размером чуть ли не больше самой старушки! И явно очень тяжелый, это видно по тому, как он тянет книзу и скособочивает всю фигуру «носильщицы».
«Эх, не успеет, с этаким грузом!», — думаю я.
И напрасно!
Увидев автобус, женщина сразу как-то вся подбирается и бросается к остановке бегом. Ничего себе! Мне бы такой чемодан и от земли-то не оторвать! При том что я вроде бы заметно помоложе, да и покрупнее — эта особа мне дай бог по плечо будет.
Когда автобус тормозит и отворяет двери, старушка уже на остановке. Резкий поворот на бегу — как чемодан не оторвал ей руку, не знаю, он явно пытался продолжить движение в прежнем направлении. Но бабка справилась: описав широкую дугу на вытянутой руке, тяжеленный предмет вместе с хозяйкой впархивает в салон одним неграциозным прыжком.
На морщинистом лице — лихорадочный румянец, капли пота и торжествующая улыбка во все 32 пластмассовых зуба. Глаза у старушонки небесной голубизны. Две радостные незабудки на печеном яблочке. Впрочем… при ближайшем рассмотрении бабка-то ничуть не старше меня! За собой не следит — это другое дело. Выглядеть бабкой не штука, ты попробуй выглядеть молодайкой…
«Бабуля» ставит чемодан на пол, от этого автобус вздрагивает и испуганно-натужно трогается с места.
Сияющие глаза обводят салон и темнеют. Улыбка исчезает, губы поджимаются недовольным сердечком. Все кресла заняты.
— Вот народ пошел! — возмущенный дискант удивительно резок. — Что, так-таки никто и не уступит места бедной, слабой, старой женщине?

Билет до Левого берега

Напротив средних дверей на большом фирменном рюкзаке сидит мужчина немного старше средних лет. Симпатичный, подтянутый и загорелый. В нарядном спортивном костюме. Правильно, как ему еще устроиться — вещи не бросишь, а сесть с с ними на места в салоне невозможно: поставь такую кладь в проход, и он будет закрыт для всех.
По автобусу идет кондукторша. Она собирает деньги, выдает билеты, проводит сканером по карточкам. Это получается элегантно и красиво — женщине лет тридцать, это фигуристая, чуть полноватая яркая брюнетка в кожаной куртке и джинсах со стразиками.
Пассажир с рюкзаком — вот неожиданность! — подает ей пенсионную социальную карту и говорит: «Мне до левого берега». Это — примерно половина маршрута. Билет стОит соответственно.
Кондукторша изящным жестом берет карту, сверяет дядечку с фотографией, призывно улыбается ему (прошел проверку, стало быть) и медленно, глядя не на сканер, а в глаза мужчине, проводит аппаратом над пластиком.
Чуть приподнимает правую бровь, облизывает алые губы острым кончиком языка (мужчина задышал тяжело) и бархатным, контральто говорит:
— Милый мой! — брови мужчины ползут вверх, дышать он перестает, — да какая вам разница, сколько заплатит «Пенсионный фонд»?
Пассажиры, ожидавшие сцену из Эммануэли, радостно хохочут…

Контакт

Какая на вашей планете цивилизация странная! У вас разумные отдельно, дома отдельно, устройства-помощники и личные вещи тоже отдельно.
И к тому же мало знаете — где и что происходит. Какие-то СМИ, понимаешь, телевидение, радио, телефоны… вы ж разумные, вроде? Прямо и транслировали бы, как есть — мозг-то у вас нормальный.
Что значит, не умеете? Вы так закрываться умеете и столько энергии на это тратите, что я ж к вам насилу пробился. Пока к вашей ментальности подсоединялся, уже не одна сотня мыслеволновых кругов по рукаву галактики прошла, на тему, что на вашей планете никакого мыслительного процесса вообще нет!

А что вы хотели? Идея защитной ментальности закрытого типа в нормальном разуме в принципе не укладывается! Мне до сих пор странно, а я вашей планетой уже более двух тысяч оборотов занимаюсь.

То ли дело у нас, на Эмитте.
Рождаемся вместе со своим домом, понимаете? Нет, ну при чем тут ваши улитки! Глупости какие. Улитки тоже отдельные существа, ну шкурка у них твердая… да-да, я о раковине и говорю… нет, и черепаха тоже не то… Мы с домом едины. Я — помощники, я — разум, я — дом! я в планете, и каждая ее часть в одной ментальности со мной. Я весь и сразу, дополнительно ничего не нужно. Целый, понимаете? И чувствую всех, а все меня. Как сейчас вас, только гораздо, гораздо полнее. Нет, я не о жировой прослойке! Какие еще ляжки? Ах, не ляжки? А что? То есть… ну при чём тут это, извините. Мне вообще неинтересно, как вы тут размножаетесь, я регулировкой численности сроду не занимался. Вам жаль? Почему? ну, вот, опять про ляжки, — да помолчите вы, ради Вселенной! неудивительно, что с вами в контакт никто не входит: вы же совсем слушать не умеете.

Какие космические корабли? Что? меня в корабль? А вот, интересно, за каким предметом меня в корабль, да еще в этот. Он же даже не стационарный. Что? Корабль — чтоб летать? да вы обалдели. На вашей Земле все сумасшедшие, или только лично вы? Зачем мне летать, мы же о контакте беседуем! — о КОНТАКТЕ. А не о ПОЛЁТЕ. Вы хоть понимаете, что это разные вещи?
Совсем?

Ну как вот есть живое, а есть оранжевое, понимаете?

Летать — это перемещаться, не упираясь в поверхность. Мало того, что я сам по себе неотделим от Эмитты… ну, представим, что какая-то часть меня, вроде вас, способна носиться по планете… как вы там говорите? — а, лично. Так это ж все равно опасно! Мчаться куда-то, а мало ли что. Летать, ну надо же. Не упираясь… без страховки… летать… это одно.
А контакт — это то, чем мы сейчас с вами пытаемся заниматься, понимаете?
НЕ полет. РАЗГОВОР.

Нет, я не ору.
Мне, собственно, и нечем.

Да что ж вы свою ментальность выдираете-то все время? Я уж подстраиваться устал. Что значит, «думаю о другом»? Вы вообще не думаете, а только вспоминаете, чувствуете, надеетесь — и все время это перемешиваете. Слово у вас такое есть… ща… а, вот, нашел: калейдоскоп. Перемешивалка такая. Бессмысленная.

Что значит — обидно? Я просто адекватное понятие подбирал.

Как это я безмозглый студень? Не понимаю… А что такое — с горчицей? Меня с горчицей? Зачем? Ах, лучше с нуль-бомбами? А это что такое? Непонятности прямо сплошь… Да не дергайтесь вы, мы же просто общаемся. Куда полетело? Ну и пускай себе полетело, я при чём.
Ах, к нам полетело?
Тем более. А чего ждете-то, не понимаю? Чего-чего? Извинений, и тогда остановите? Нет, вы точно ненормальный: зачем же останавливать. Спасибо как раз: мы поймаем, изучим… потом вернем… быстро, конечно, не волнуйтесь! да, и точно — это обязательно… нет уж, пусть летит. А я говорю, пусть. Пожалуйста! Пусть! Прошу вас! Интересно же!

Эх, ну что за цивилизация такая, лишь бы поперёк сделать… забрать игрушку…

О Вселенная, как же я от вас устал! Пожалуй, я лучше ещё лет через сто к вам на связь выйду.
Счастливо!