На Запад шли волхвы

На запад шли волхвы
к Звезде над Вифлеемом,
Царь иудейский тихо в яслях спал…
Едва рождён, уже гоним — он знал:
мир правдой просияет непременно.

Когда Звезды погаснет в душах свет
и в траур облачится символ царский,
поймем и мы, сколь горькое лекарство
пить тем, в чьем сердце заповедей нет…

невеселое

Всё ярче и чётче главный закон:
что ни речь, то ложь,
что ни путь, то прочь.
Если дорог друг, то из жизни вон –
и нельзя никому и ни в чём помочь.

Кусают руку, и бьёт рука.
Идеи на месте любви в душе.
Кто-то добр? Так это пока.
Не чувство: видимость и клише.

Стоит лишь сдвинуть идей очки –
вмиг улыбку сменит оскал
и ненависть – шторками на зрачки…
А что случилось? не то сказал!

Как надоело брести во мгле,
устало подсчитывая грехи.
Не хочется даже жить на Земле,
не то что зачем-то слагать стихи!

И еще публикации

Прошла публикация в журнале «Новый ренессанс» смотреть здесь

А еще до наших краев, наконец, доехал номер «Горцев» с объемной подборкой моих стихов. Юми прислала, Таня привезла — спасибо им, — и, конечно, редакции спасибо тоже, за публикацию :)
Хотя название для подборки придумали еще то — теперь весь Дагестан и прилегающие территории решат, что я одинока и совершенно свободна :D Что, впрочем, по фото — совершенно не удивительно (я сама поразилась, как мало надо, чтобы даму на иллюстрации из милочки сделать страшненькой — достаточно убрать полутона!). В остальном — все замечательно, стихи подобрали хорошие и порядок нормальный.
В общем, мне на самом деле понравилось.
Лидия Рыбакова,  Гавань одиночества,

Вышла в свет моя новая книга

Называется «Земля влюбленных».
О содержании нетрудно догадаться. О концепте сложнее — было бы, если б рецензенты уже не догадались и не разболтали.
Оформлена прилично, на мой вкус: небольшая, карманно-поездная, хорошенькая такая, с цветной обложкой и иллюстрациями.
Об остальном судить читателям.

Кото-блюз

Когда приходит март, и тёплым языком
облизывает снег со шкур газонов,
я думать не могу о блюдце с молоком
и радостях простых иных сезонов.

И бродит вешний сок, и в голове туман,
и кошки все загадочно-прекрасны,
ведь каждая из них по-своему шарман,
и каждую готов любить я страстно.

О, солнце! о, трава! барашки-облака!
О, золотая россыпь мать-и-мачех!
И в драках за любовь ободраны бока,
но победивший в битвах — не заплачет.

У мусорных бачков — пою, и буду петь!
На дереве, газоне и на крыше!
И в голосе моём звенит призывно медь,
и те, кому пою, меня услышат!

Пусть рвётся из груди, людей лишая сна,
древнейший клич о продолженье рода!
И люди говорят:
— Да-да! пришла весна,
орут коты, как требует природа!

Кото-блюз

Сон

Мне снился сон, что умирает свет. Закат последний – и не жди восхода. А вечер перламутровый темнеет, и гаснет, как накрытый тёмной тканью: ни проблеска, ни блика, ни свечи. И сердца стук немыслим, неуместен, и невозможным кажется движенье – слияние идёт, преображенье, – в покое равнодушия пустого – исчезновение Живого.
Рождается Ничто, а может, Нечто – холодное, без смысла, без желаний, без любопытства, веры и тепла – оно не зло.
Оно — бесчеловечно.

Застыло всё. Сейчас, сейчас…
О, как я не хочу, чтоб свет погас!

Свет маяка манил домой, на берег. В твоих глазах всегда искрился смех. В домах светились окна – ждали нас, — и грели чай! Костёр горел в лесу, пеклась картошка. А в русской печке хлеб. И в домне – сталь. И на плите в кастрюльке аппетитно похлёбка булькала. Под лампой у стола отец читал газету. С улыбкой спал малыш при свете ночника.

Без этого — куда же?!
Я не хочу!

На землю села я, у Дерева большого, у корней. Немеющими пальцами ласкала его кору, просила, вся в слезах:
– Верни, верни нам жизнь! Начало мирозданья, ты ось земли – очнись, вернись ко мне!

И слабый ток прошёл по пальцам. Больно. Отдёрнуть захотела я ладони!
Но мне был нужен свет.

И сок пошёл по древней древесине, и отзывалось пыткою и мукой движение любое, – возвращаться страшнее оказалось, чем застыть! Но ветви дрогнули, листва зашелестела, в безветрии, как будто встрепенулась.
Ещё был воздух странно загущён, его вдохнуть никак не удавалось. Но прошуршало что-то по траве, и свистнула в кустах лесная птаха.
И Тьма великая, бездонная, немая, та Тьма вселенская, которая лежала тяжёлым погребальным покрывалом на всём вокруг, была побеждена. Хотя ещё сама о том не знала.
Вот первая дрожащая звезда явилась в небесах. И тёплое сиянье зоревое чуть занялось над самым виднокраем, разгорячаясь углем на ветру — неспешно, но зато неотвратимо.
Мир оживал.

– Что нужно Свету?
– Чуть-чуть Любви.

Сон

Каин

 

 

 

 

 

 

Три возраста. Три взгляда изнутри.
Обида – юность. Зрелость – гнев и ярость.
И покаянная, стыдящаяся старость,
молящая: прости и прибери…

1.

Когда тебя не любят – не хочется жить.
В недобром мире темно.
В плену у волн морских – больше нечего пить,
и пусто твоё окно.
Но кто-то должен быть виноват, если боль
везде, как жена, с тобой…
Винить любимца глупо: он взял эту роль
из рук Твоих, Боже мой.
О, как легко на горних высотах святых
судить чужую беду!
Но души наши слабы в руках непростых –
и в руки Твои иду…

2.

Любимцем Господа был брат.
Не он был в этом виноват.
Но он был рад!
Да, он был рад.
И я об этом знал.
На луг он гнал свои стада,
а у меня была страда.
Он иногда,
лишь иногда,
мне издали кивал.

Он улыбался, песни пел,
и снисходительно смотрел –
а я пахал,
всегда пахал!
И солон был мой пот.
Помочь ни разу не просил,
один я в поле грязь месил,
и рвал пупок –
я рвал пупок!
И надрывал живот.

Брат, усмехаясь, говорил:
– Какой ты грязный – где ты был?
Напрасный пыл,
Излишний пыл
не нужен никому.
Ты думаешь, за вечный труд
тебя полюбят и поймут?
Какой чудак!
Смешной чудак… –
Совсем не по уму!

О, как я верил, как я ждал!
Но прав был брат. Он словно знал…
Как он сказал?
Он так сказал:
– Любим всегда один!
Лишь тот, кто мил – тот и хорош,
а кто не мил – тот стоит грош,
ему цена
всегда одна –
он нежеланный сын!

И возмутилось всё во мне:
ближайшей ночью, при луне,
среди полей,
пустых полей,
я брата подстерёг.
Рука в крови, душа в тоске,
и тело брата на песке.
Я был жесток –
как Ты, жесток!
Я мерзок – или рок?

Нет, я прощенья не ищу,
и сам себя я не прощу.
Я заслужил,
всё заслужил –
но, правды не тая,
Скажи, мой Бог: а гордый дух
не Ты ль дал – одному из двух?
Я виноват.
Да, виноват!
Но разве – только я?

3.

Ты виновен, пока ты помнишь.
Ты прощаешь в момент забвения.
Вечность – совесть и привидения,
дай, о Господи, мне смирения.
Ты ли душу мою омоешь?

Утомлённым бреду скитальцем
на восток от Эдема – странником,
незабытым молвою данником,
и на лике Земли – изгнанником,
а века – как вода меж пальцев.

Неужели не будет срока
для прозрения и раскаянья?
От надежды и до отчаянья,
проклинаемым всеми Каином,
ухожу со стези порока.

Вечность памяти.
Вечность бдения.
Вечность боли – во искупление.

Каин

В порядке бреда

Ожерелье

Девушка в чаньшане алом
и с раскосым взором ланьим
не рыдала при прощанье,
даже глаз не поднимала.

Только тихо говорила,
сеть из слов сплетая крепко:
— Я – осенний лист, ты – ветка.
Нас природа разделила. —

Голос пел аккордом струнным,
губы звали к поцелую:
— Ты найдешь себе другую,
не связал нас Старец лунный.

Мне для свадебного пира
не придётся наряжаться.
Мы – пушинки, что кружатся
над большой ладонью мира.

Далеко от Поднебесной
край твой варварский и снежный.
Вспомнишь ли меня, мой нежный?
Нет. Молчи! Не надо честно…

Будет жизнь твоя приятна,
образ сбрасывай печальный:
ты не в путь уходишь дальний –
возвращаешься обратно.

Русскую найдешь невесту,
взглядом — словно полдень синий.
Народит детей красивых.
Мне же мало надо места:

только в памяти укромный
потаённый уголочек,
и ночного сна кусочек –
незаметный, краткий, скромный.

С каждым словом тихо таял
свет надежды, данной свыше.
Он и слушал, и не слышал,
и смотрел, не отвечая.

Волосы легли на плечи
шёлком гладким цвета ночи…
Сердце с ней остаться хочет –
разве здесь помогут речи?

Как бледна… совсем убита…
Счастье выпито.
Похмелье.
— Вот, на память… ожерелье
из зеленого нефрита.

А обнять – не захотела.
Лишь качнулась, как от пули.
Крылья рук ее взмахнули
на прощанье.
Улетела.

Он уехал.
Помню.
Знаю.
Вспоминал ли, нет ли? Скрыто…
Ожерелья из нефрита
бусины перебираю…

ожерелье

История одного подвига

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

В сиреневом платье прекрасная дама
с прической из локонов цвета тумана
сказала:
— Мне страшно! Наш мир — западня!
Я знаю, что выйти опасно.
Вон там, за порогом — огромный дракон,
питается нежными девами он, —
такая судьбина ужасна!
О, рыцарь, прошу вас, спасите меня!

Прищурился рыцарь, не очень-то веря.
И виски отставив (какая потеря!),
ответил:
— Какие драконы сейчас?
Здесь бродит до чёрта народу!
Откуда возьмется ужасный дракон?
Они передохли лет, этак, с мильон,
им место в музеях, уродам!
Но если он там, заступлюсь я за вас.

Прекрасная дама, слегка улыбаясь,
и, словно случайно, героя касаясь,
шепнула:
— Не бойтесь, отважный боец!
Ведь я современная дама.
Убьёте дракона — предъявите счёт.
Возможен, конечно, наличный расчёт,
но лучше натурою прямо.
И даже не надо идти под венец!

Задумался рыцарь, сомненьями мучим.
А ну как он сам от дракона получит?
И тихо,
но твёрдо и храбро спросил:
— Ему подкрепленья не будет?
Ведь кто же их знает — хоть я и герой,
но вдруг да они нападают толпой?
Вдруг твари бесчестны, как люди?
На тучу драконов не хватит мне сил!

Прекрасная дама как роза зарделась,
смущенно и робко вокруг огляделась,
ответив:
— Поверьте: один, словно перст.
Драконы повымерли всюду.
Остался последний, беззуб он и худ,
пристукнуть его — не особенный труд,
обманывать вас я не буду.
А воинов храбрых давно он не ест!

И рыцарь, отвагой исполнен,
приказ своей дамы исполнил!

Он вышел на битву,
и стал знаменит он,
и славу убийце драконов
возносят фанатов мильоны!

Одни лишь гринписовцы гадкие
в героя швыряются тапками.

Но дама в лиловом прекрасная
ему отдалась, дико страстная.

Вот так был последний дракон истреблён
последним героем последних времён!

…Змей, рыцарь и дама — достойные трое.
Какая толпа, таковы и герои…

История одного подвига

Несерьезный пост просто так

Путь к себе

Шел я лугом, шел я лесом,
полем шел и между гор,
лез по скалам я отвесным,
покорял морей простор, -

и ничуть не сомневался
в том, что выбран верный путь.
Мной вопрос не задавался —
повернуть-не повернуть!

Время шло, попутный ветер
шевелюру мне трепал, —
и совсем не вдруг заметил
я, что путь делиться стал.

Вот налево съезд с дороги,
вот направо поворот…
И не то, чтоб в чисто поле,
нет: куда-то, блин, ведет!

Ну, иду себе. По торной.
Там, где тысячи прошли.
Верил, верил я упорно
в круглость матери-земли!

Полагал: иду где ходят,
значит, я ведом судьбой!
Дураки по хлябям бродят,
я — дорогой столбовой!

Вдруг однажды — бац! развилка.
Сразу целых три пути.
Как решиться без бутылки,
по которому идти?

И дорожный указатель
не поможет мне ничем.
Вправо — «в никуда». Не катит.
Влево — «пропадешь совсем».

Прямо — «мучиться неложно,
много думать и страдать,
но себя найдешь… возможно!», —
а дороги не видать.

Мде. Не очень перспективка.
Только выбор невелик.
Эй, ты где там, Бурка-Сивка!
Едем, что ли, напрямик?

Нету Сивки.
Бурки — тоже.
Босы ноги — да простор.

И никто мне не поможет:
Сам себе я режиссер.